История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

взрослыми для aphrodisiasthēnai[46]. Это роль, которая может быть навязана человеку с помощью насилия, так что он при этом оказывается сведенным к функции объекта удовольствия для другого[47]. Это также та роль, которую соглашается играть юноша или мужчина, дающий проникать в себя своему партнеру; так, автор «Проблем» ставит вопрос о причине, по которой некоторые мужчины получают удовольствие от aphrodisiazeisthai[48].

Очевидно, правы те, кто утверждает, что в греческом языке нет слова, которое объединяло бы в едином понятии то, что может быть специфического в сексуальности мужской и в сексуальности женской[49]. Но следует отметить, что в практике половых удовольствий четко различаются две роли и два полюса – как различаются они и в функции производства потомства; это два позиционных значения: одно – позиция субъекта, другое – объекта, одно – позиция действующего [agent], другое – испытывающего действие [patient]. Как говорит Аристотель, «самка в своем качестве самки есть пассивное начало, а самец в своем качестве самца – начало активное»[50]. Если опыт «плоти» будет считаться опытом общим для мужчин и для женщин (хотя и принимающим у мужчин одну форму, а у женщин – другую), если «сексуальность» будет характеризоваться большим разрывом между мужской и женской сексуальностями, то aphrodisia осмысляются как вид активности, предполагающий двух действующих лиц – каждое со своей ролью и функцией: тот, кто осуществляет деятельность, и тот, на кого она осуществляется.

С этой точки зрения и в рамках этой этики (по поводу которой следует постоянно помнить, что это – мораль мужчин, выработанная мужчинами и для мужчин) можно сказать, что разделительная линия проходит главным образом между мужчинами и женщинами – именно в связи с очень сильной дифференциацией между миром мужчин и миром женщин, имевшей место во многих древних обществах. Но в еще более общем смысле она скорее проходит между тем, что можно было бы назвать «активными действующими лицами» и «пассивными действующими лицами» на сцене удовольствий; с одной стороны – те, кто является субъектами половой активности (и кому надлежит заботиться о том, чтобы осуществлять ее соразмерно и своевременно), с другой – те, кто является партнерами-объектами, статисты, на которых и с которыми она осуществляется. Первые, само собой разумеется, – это мужчины; а если точнее – взрослые и свободные мужчины. Женщины, естественно, относятся к числу вторых; но они выступают здесь лишь в качестве одного из элементов более общего множества, на которое иногда ссылаются, обозначая объекты возможного удовольствия, – «женщины, юноши, рабы». В тексте, известном как клятва Гиппократа, врач берет на себя обязательство воздерживаться, в какой бы дом он ни вошел, от erga aphrodisia с кем бы то ни было – с женщиной, свободным мужчиной или рабом[51]. Держаться в своей роли или отказаться от нее, быть субъектом активности или же быть для нее объектом – вот вторая важная переменная (вместе с переменной «количества активности»), дающая основания для моральной оценки. Излишество и пассивность – две главные для мужчины формы безнравственности в практике aphrodisia.

2. Если, таким образом, половая активность должна быть предметом дифференциации и моральной оценки, то вовсе не потому, что половой акт сам по себе есть некое зло; и не потому, что он несет на себе печать первородного греха. Даже когда существующую форму половых отношений и любви связывают, как это делает Аристофан в платоновском «Пире», с некой драмой, лежащей у ее истоков, – неуемной гордостью людей и наказанием богов – даже в этом случае ни акт, ни удовольствие не рассматриваются тем не менее как что-то плохое; напротив, они ведут к восстановлению того, что было для людей наиболее совершенной формой бытия[52]. В общем случае, половая активность воспринимается как естественная (естественная и необходимая), поскольку именно благодаря ей живущие могут воспроизводиться, род как целое может избегнуть смерти, а города, семьи, имена, культы продолжают существовать несравнимо дольше, чем обреченные на скорое исчезновение индивиды. Платон относит желания, влекущие нас к aphrodisia, к числу самых естественных и необходимых[53]; и удовольствия, доставляемые такими желаниями, имеют причиной, по словам Аристотеля, вещи необходимые, интересующие тело и жизнь тела в общем[54]. Иными словами, половая активность, так глубоко и таким естественным образом укорененная в природе, не может считаться чем-то плохим (Руф Эфесский позднее будет утверждать то же самое[55]). В этом, разумеется, моральный опыт aphrodisia радикально отличается от того, что станет впоследствии опытом плоти.

Но сколь бы половая активность ни была естественной и даже необходимой, это не отменяет того, что она является одновременно предметом морального внимания; она нуждается в разграничительных критериях, позволяющих определять, до какого предела и с какой мерой ее следует практиковать. В то же время, если она оказывается лежащей в сфере добра и зла, то не вопреки своей природности, и не потому, что она могла подвергнуться порче, но как раз в силу того, что именно таким образом она была организована природой. Действительно, две особенности отличают удовольствие, с которым она связана. Это, с одной стороны, его низший характер. Не следует, конечно, забывать, что для Аристиппа и киренаиков «удовольствия не отличаются одно от другого»[56], но, в общем, половое удовольствие характеризуют пусть не как носитель зла, но всё же как онтологически или качественно низшее – поскольку оно является общим для животных и для людей (и не определяет для последних никакого специфического отличия), поскольку оно смешано с нехваткой и страданием (и в этом оно противостоит удовольствиям, которые могут доставлять зрение и слух), поскольку оно зависит от тела и его нужд и направлено на восстановление организма в состоянии, предшествовавшем потребности[57]. Но, с другой стороны, это удовольствие – обусловленное, подчиненное, низшее – наделено высочайшей остротой. Как объясняет Платон в начале «Законов», если природа устроила так, чтобы мужчин и женщин влекло друг к другу, то она сотворила это для того, чтобы сделать возможным порождение потомства и обеспечить продолжение рода[58]. Между тем, эта цель настолько существенна, настолько важно, чтобы люди обзаводились потомством, что природа соединила с актом порождения удовольствие высочайшей интенсивности. Подобно тому как естественное удовольствие, связанное с едой и питьем, напоминает животным о необходимости питаться и таким образом обеспечивать продолжение своего индивидуального существования, точно так же о необходимости порождать и оставлять после себя потомство постоянно напоминают им удовольствие и желание, сопровождающие соединение полов. В «Законах» в связи с этим говорится о существовании трех основных, наиболее важных типов влечений [appétits], которые относятся к еде, питью и порождению;