История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

самым всякое ощущение удовольствия. Существует также невоздержность, которую можно было бы назвать невоздержностью «искусственного ухищрения» [ «artifice»] и которая является следствием первой; она состоит в том, чтобы искать наслаждений в удовлетворении желаний, не диктуемых природой. Это она, «чтобы есть с удовольствием, ищет специальных поваров, чтобы пить с удовольствием, достает себе дорогие вина и летом носится в поисках снега»; это она, стремясь к новым удовольствиям в aphrodisia, пользуется «мужчинами, как женщинами»[80]. Понимаемая исходя из этого воздержность не может, таким образом принимать форму подчинения системе законов или кодексу, регламентирующему поведение; она также не может выступать в качестве принципа устранения удовольствий; она представляет собой определенное искусство, практику удовольствий, которая – «используя» те из них, что основаны на потребности [besoin], – способна ограничивать себя: «Только воздержность, – говорит Сократ, – дает нам возможность выносить тяжесть нужд [besoins], о которых я говорил, и только она одна дает нам также возможность испытать удовольствие, достойное того, чтобы о нем помнить»[81]. И именно так, если верить Ксенофонту, использовал ее сам Сократ в повседневной жизни: «Пищи он употреблял столько, сколько мог съесть с аппетитом [plaisir], а к еде приступал с такой подготовкой, что голод служил ему приправой; питье всякое ему было вкусно, потому что он не пил, если не чувствовал жажды»[82].

2. Еще одна стратегия заключается в определении подходящего момента, kairos. Это один из наиболее важных и наиболее деликатных принципов в искусстве использования удовольствий. О нем напоминает Платон в «Законах»: счастливы те (идет ли речь об отдельном человеке или о государстве), кто относительно всего этого знает, что надо делать, «когда надо и сколько надо»; и напротив, если «это делают невежественно (anepistēmonōs)» и «не вовремя (ektos tōn kairōn)», то таким людям «выпадает на долю иная жизнь»[83].

Следует помнить, что у греков эта тема – «когда следует» – всегда занимала важное место не только как моральная проблема, но и как проблема научная и техническая. Такие области практического знания, как медицина, хорошее правление, кораблевождение – традиционно ставившиеся в один ряд, – характеризуются тем, что человек здесь не довольствуется знанием общих принципов, но должен быть способен в соответствии с обстоятельствами и со сложившейся конкретной ситуацией определить момент, когда необходимо его вмешательство, а также правильный для данной ситуации образ действий. И именно в этом заключается один из основных аспектов добродетели осторожности: наделять способностью осуществлять как следует «политику момента» в различных областях (будь то полис или индивид, тело или душа), в которых важно уметь поймать kairos. В использовании удовольствий мораль есть, среди прочего, искусство «момента».

Шкала, по которой определяется этот момент, может иметь несколько масштабов. Существует масштаб всей жизни как целого; врачи считают, что нехорошо приобщаться к практике таких удовольствий в слишком юном возрасте; они также полагают, что эта практика может приносить вред, если ее продолжать в слишком преклонном возрасте; у нее есть свое время внутри времени жизни. В общем, ее привязывают к периоду жизни, который характеризуется не просто как время, когда возможно рождение детей, но как период, когда потомство рождается здоровым, хорошо сложенным, крепким[84]. Существует также масштаб годового цикла с временами года; как мы увидим ниже, диететические режимы придают большое значение корреляции между половой активностью и изменением равновесия в климате между жарой и холодом, сыростью и сухостью[85]. Следует также правильно выбирать время суток. Одна из «Застольных бесед» Плутарха будет посвящена этой проблеме. В ней предлагается решение, которое, судя по всему, было традиционным; исходя из соображений диететики (а, кроме того, из аргументов благопристойности и из религиозных мотивов) для таких удовольствий следует предпочесть вечер. Ибо это – наиболее подходящий момент для тела; момент, когда сумрак скрывает не очень приличные образы; а также момент, позволяющий сделать достаточный перерыв во времени в течение ночи перед религиозными практиками, которые ждут человека на следующее утро[86]. Если Ксенофонт приводит в качестве примера воздержности своего Кира, то вовсе не потому, что тот отказывался от удовольствий, но потому, что Кир умел должным образом распределять удовольствия на протяжении своей жизни, не позволяя им отвлекать себя от дел, дозволяя их только после трудов в качестве веселого и почетного отдыха[87].

Важность «правильного момента» в половой этике достаточно ясно выражена во фрагменте «Воспоминаний о Сократе», посвященном инцесту. Сократ недвусмысленно заявляет, что запрет вступать в связь для «отца и дочерей, сына и матери» есть всеобщий закон и установлен он богами; Сократ видит доказательство этому в том, что нарушающие его несут наказание. А между тем это наказание заключается в том, что, несмотря на все достоинства, какими могут обладать вступающие в инцестуозную связь родственники, у них рождается неблагое потомство. И почему же? Потому, что они пренебрегли принципом «момента» и неправильно смешали семя – ибо в такой паре один из родителей неизбежно оказывается гораздо старше другого; это значит «производить детей в неправильных условиях» – что имеет место всегда, когда детей рождают, не будучи «в цветущем возрасте»[88]. Ксенофонт (или Сократ) не говорит, что инцест заслуживает осуждения только в этой единственной форме «неправильного выбора времени»; но замечателен факт, что зло, заключенное в инцесте, проявляется тем же образом и через те же следствия, что и неумение обращаться со временем.

3. Искусство пользоваться удовольствием предполагает также варьирование в зависимости от того, кем является пользователь и каков его статус. Об этом, следуя платоновскому «Пиру», напоминает автор «Любовной речи», приписываемой Демосфену: любой здравомыслящий человек хорошо знает, что любовные связи юноши не являются «добродетельными или постыдными сами по себе», но что «они различаются во всём в зависимости от того, о ком идет речь»; следовательно, было бы «неразумно следовать одной и той же максиме во всех случаях»[89].

Сам факт того, что правила полового поведения варьируются в зависимости от возраста, пола и общественного положения людей и что обязательства и запреты не применяются ко всем одинаковым образом, является, очевидно, общей чертой для многих обществ. Но в случае христианской морали эта спецификация осуществляется в рамках некой единой системы, которая в соответствии с общими принципами определяет ценность полового акта и указывает, при каких условиях он может считаться легитимным, а при каких нет – в соответствии с тем, женат ли человек, связан ли он тем или иным обетом и т. д.; речь здесь идет о модулируемой универсальности. Когда же мы рассматриваем античную мораль, складывается впечатление, что, за исключением небольшого числа предписаний, действительных для всех, половая мораль здесь всегда является частью образа жизни, а сам образ жизни определяется статусом, который данный