История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

href="ch2-97.xhtml#id23">[97]. Платон ссылается на эту близость двух слов, когда его Сократ в ответ на вопрос Калликла о том, что значит «властвовать над самим собой (au ton heauton archein)», говорит следующее: это значит «быть рассудительным и владеть собой (sōphrona onta kai enkratē auton heautou), держать под своим началом удовольствия и желания (archein tōn hēdonōn kai epithumiōn)»[98]. И когда в «Государстве» он рассматривает последовательно четыре основные добродетели – мудрость, мужество, справедливость и воздержность (sōphrosunē), – то определяет последнюю через enkrateia: «…воздержность (sōphrosunē) – это нечто вроде порядка и властвования (kosmos kai enkrateia) над определенными удовольствиями и желаниями»[99].

Тем не менее хотя у этих двух слов очень близкие значения, можно всё же заметить, что они не являются точными синонимами. Они отсылают к несколько отличающимся друг от друга типам отношения к себе. Добродетель sōphrosunē описывается скорее как некое очень общее состояние, благодаря которому человек будет «обходиться как должно и с богами и с людьми», то есть будет не только воздержан, но и благочестив и справедлив, а также мужественен[100]. Для enkrateia, напротив, характерна активная форма власти над собой [maîtrise de soi], которая дает возможность сопротивляться и бороться и обеспечивать свое господство в области желаний и удовольствий. Аристотель был первым, полагает X. Норт, кто последовательно различал sōphrosunē и enkrateia[101]. Sōphrosunē в «Никомаховой этике» характеризуется тем, что субъект намеренно выбирает принципы действия, согласные с разумом, что он способен следовать им и применять их, что он в своем поведении держится правильной «середины» между нечувствительностью и излишеством (середины, которая не есть равноудаленность, поскольку на самом деле благоразумие [tempérance] гораздо дальше отстоит от излишества, чем от нечувствительности) и что он получает удовольствие от умеренности, которую демонстрирует. Понятию sōphrosunē противостоит распущенность (akolasia), когда человек добровольно, делая сознательный выбор, следует дурным принципам, отдаваясь любым желаниям, вплоть до малейших, и получая удовольствие от этого дурного поведения; распущенный не заслуживает сожаления и неспособен исцелиться. Enkrateia с противостоящей ей akrasia располагается на оси борьбы, сопротивления, поединка; она есть сдержанность, напряженность, «воздержность» [ «continence»]; enkrateia господствует над удовольствиями и желаниями, но ей необходимо постоянно бороться и побеждать. В отличие от «благоразумного», «воздержный» испытывает не только те удовольствия, что согласны с разумом; но он больше не позволяет им увлечь себя, и его заслуга еще более велика оттого, что желания эти сильны. Соответственно, akrasia не есть, как распущенность, намеренный выбор дурных принципов; скорее ее можно уподобить тем городам, что имеют хорошие законы, но неспособны эти законы применять. Невоздержный дает увлечь себя против своей воли и вопреки своим собственным разумным принципам – либо потому что у него не хватает силы, чтобы употребить их в дело, либо потому что он недостаточно всё продумал; именно поэтому невоздержный может исцелиться и достичь власти над собой[102]. В этом смысле enkrateia является условием sōphrosunē; это форма работы и контроля, которые человек должен осуществлять над самим собой, чтобы стать благоразумным (sōphrosōn).

Во всяком случае, в целом термин enkrateia в словаре классической эпохи связан, очевидно, с динамикой определенного господства [domination] человека над самим собой и с усилием, которого оно требует.

1. Эта практика [exercice] господства предполагает, прежде всего, особое агонистическое отношение. Об этом в «Законах» Афинянин напоминает Клинию: как человек, обладающий даже самыми лучшими задатками храбрости, «не станет по отношению к добродетели и наполовину тем, кем он должен бы стать», если он «не упражнялся и неопытен» в борьбе с различного рода страхами, точно так же вряд ли станет благоразумным (sōphrōn) тот, кто «не боролся с множеством удовольствий и желаний (pollais hēdonais kai epithumiais diamemachēmenos) и не одерживал победу благодаря разуму, упражнению [exercice], искусству (logos, ergon, technē), будь то в играх или в серьезном деле»[103]. Почти в тех же словах аргументировал свой тезис Антифонт Cофист: «Не является мудрым (sōphrōn) тот, кто не пожелал безобразного и дурного, кто не коснулся таких вещей; ибо тогда нет ничего, над чем он одержал бы верх (kratein) и что позволило бы ему утвердить себя добродетельным (kosmios)»[104]. Вести себя морально можно, только заняв по отношению к удовольствиям позицию единоборства. Aphrodisia, как мы видели, становятся не только возможными, но и желательными благодаря определенной игре сил, которые имеют естественное происхождение и естественную направленность, но потенциально – из-за присущей им энергии – тяготеют к бунту и чрезмерности. Использовать эти силы умеренно, в соответствии с тем, как подобает, можно, только если мы способны противостоять им, не поддаваться их натиску и подчинять их себе. Конечно, необходимость идти на столкновение с ними связана с тем, что это – низшие влечения [appétits inférieurs]; они, подобно чувству голода и жажде, общие у нас и у животных[105]. Но их низший по природе характер сам по себе не был бы причиной, по которой с ними нужно сражаться, если бы не существовало опасности, что они, победив всё остальное, распространят свое господство на всего человека и в конце концов сделают из него раба. Иными словами, необходимость в «полемической» установке по отношению к самому себе вызвана не внутренней природой этих сил, не какой-то их принципиальной порочностью, но их потенциальным превосходством и их стремлением к господству. Основу морального поведения в сфере удовольствий определяет сражение за власть. Такое понимание hēdonai и epithumiai как грозной и враждебной силы и соответствующее конституирование самого себя в качестве их бдительного соперника, бросающего им вызов, вступающего с ними в поединок и стремящегося их покорить, проявляется в целом ряде выражений, которые традиционно используются для характеристики воздержности [tempérance] и невоздержности [intempérance]: противостоять удовольствиям и желаниям, не уступать им, сопротивляться их натиску или, наоборот, позволять им увлечь себя[106]; побеждать их или быть побежденным ими[107]; быть вооруженным или оснащенным против них[108]. Это понимание выражается также такими метафорами, как метафора борьбы, которую нужно вести с вооруженным противником[109], или метафора акрополя души, который пытается захватить вражеское войско и который должен защищать себя с помощью надежного гарнизона[110], или еще метафора трутней, которые нападают на разумные и умеренные желания, убивают их и гонят прочь[111], если человеку не удается от них избавиться. Оно проявляется также в ряде образов, таких, как тема диких сил желания, которые завладевают душой во время сна, если душа не умеет защищаться и не принимает заранее необходимых мер предосторожности[112]. Отношение к желаниям и удовольствиям рассматривается как отношение противоборства; необходимо взять на себя роль их