Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем

я с изумлением услышал от него, что, дескать, это сотрудничество не требовало никакой особенной солидарности с его стороны, что стихи его в силу самодостаточности везде будут на высоте, и что в последние месяцы он совершенно добровольно участвовал в публикациях не только «Коммуны», но и фашистских – это именно его слова – изданий в Германии и Италии. Мне оставалось лишь отметить, что с подобными взглядами он не может больше рассчитывать на какие-либо взаимоотношения между нами и что дальнейшие встречи не имеют смысла.

В 1940 году смерти Клее, Мориса Эна и Сен-Поль-Ру – трёх не-сюрреалистов, которые, однако, оказали большое влияние на течение – ознаменовали в некотором роде конец великой эпохи сюрреализма. И хотя Бретону, равно как и Пере, ещё было о чём поведать миру, они останутся единственными – или почти единственными – людьми, пытающимися сохранить сюрреализм. Летом 1941 года Бретон приезжает в Нью-Йорк. К нему присоединяются Эрнст и Массон. Пере остановит свой выбор на Мексике.

В Америке известна только версия сюрреализма с ярлыком «Авида Долларз». При содействии Марселя Дюшана Бретону удаётся начать издавать журнал «VVV», в котором он публикует свои «Пролегомены к третьему манифесту сюрреализма или нет».

Послевоенный период

После 1945 года раздаются последние залпы сюрреализма. Он выживает, но чище не становится. Сюрреалисты теперь более осознанно выбирают путь мистики и алхимии, а их политические действия выглядят всё более беспорядочно и несостоятельно. Авторы листовки «Свобода – вьетнамское слово» ополчаются против французских репрессий во Вьетнаме. «Изначальный разрыв» обличает сталинизм, но уже в 1956 году сюрреалисты выражают надежду на то, что после выступления Хрущёва на XX съезде КП СССР произойдёт смена партийных кадров. Полезные советы они раздали, и им оставалось лишь поприветствовать венгерскую революцию в памфлете «Венгрия, новый рассвет».

В 1960 году многие из них выступили с инициативой подписания «Декларации о праве неподчинения в Алжирской войне», так называемого «Манифеста 121». А в 1968 году те, кого всё ещё называли сюрреалистами, рукоплескали Кубе!

В этот период сюрреалисты сотрудничают с анархистами из «Монд либертер» и на некоторое время присоединяются к движению Гарри Дэвиса «Граждане мира».

До войны журнал «Минотавр» был последним оплотом идей сюрреализма. «Неон» (1948–1949), «Медиум» (1953–1954), «Сюрреализм снова» (1958–1959), «Брешь» (1961), «Бьеф», «Аршибра» с чудовищной очевидностью свидетельствуют о вырождении течения.

Вместе с тем издаются и важные тексты, которые из-за моды на жалкие банальности Сартра, Камю и прочих Экзюпери останутся, как это ни прискорбно, в тени: «Антология чёрного юмора» Бретона[33], запрещённая в 1940 году цензурой правительства Виши; «Бесчестие поэтов», в котором Пере не стесняется в выражениях, говоря об Арагоне, Элюаре и других поэтах-патриотах; «Звезда кануна»[34] – лирическое размышление о чувствах, любви и поэзии или тоже вышедшие из-под пера Бретона прекрасная «Ода Шарлю Фурье» (1947) и «Очевидное преступление», где он разоблачает мистификацию вокруг стихотворений, авторство которых приписывалось Рембо, клеймит глупость литературных критиков и высмеивает Мориса Надо, автора некоей «Истории сюрреализма». Стоит также отметить «Антологию возвышенной любви» Пере, изобилующую ярчайшими языковыми искрами; романы Жюльена Грака и Мориса Фурре; «Суть пластики» Малькома де Шазаля; исследования кельтского искусства, которыми занимались Жан Маркаль и Ланселот Ленгьель.

Не считая таких индивидуальных работ, сюрреализм, кажется, довольствуется повторами, копированием мэтров и тоской бесконечных взаимных похвал. Многих устраивает повсеместная непоследовательность. Некоторые предпочитают помалкивать. Остальные выбирают путь Рене Кревеля. Конец сюрреализма – последнего течения, представители которого искренне верили в чистоту искусства внутри товарной системы – усеян самоубийствами: художник Аршиль Горки (1949), художник Оскар Домингез (1958), поэт Жан-Пьер Дюпре (1949), художник Вольфганг Паален (1959), не говоря уже о Кареле Тейге, который покончил с собой в Праге, чтобы избежать ареста.

7 июня 1947 года группа бельгийских диссидентов, сюрреалистов-революционеров, обнародовала памфлет, ставший предостерегающим посланием для всего течения. Поль Бургуаньи, Ашиль Шаве, Кристиан Дотремон, Марсель Аврен, Рене Магритт, Марсель Мариен, Поль Нуже и Луи Скютнер объявляли:

Собственники, жулики, друиды, щёголи, вы зря старались: в попытке направить вселенную и желание В ОДНУ СТОРОНУ мы всё ещё полагаемся на сюрреализм <…>. И прежде всего, он впредь перестанет служить знаменем для прославленных, трамплином для хитрых, таганом для ведьм, он больше не будет ни философским камнем для рассеянных, ни рогаткой для тихонь, ни пасьянсом для лентяев, ни силой разума для немощных, ни кровью, бурлящей в жилах «поэтов», ни глотком вина для литераторов.

И тут же, словно пытаясь придать убедительности своим заявлениям и тем самым ещё больше обнажая абсурд, который с тех пор будет сопровождать падение сюрреализма, подписавшиеся сообщили о своей безоговорочной вере в коммунистическую партию!

Глава II. Изменяя жизнь

Отказ от выживания

Примечательно, что «Первый манифест сюрреализма» начинается с того, что ставит под сомнение тот способ существования, который, дабы отличать его от увлекательной и многогранной жизни, называют «выживанием»:

Так далеко заходит наша вера в жизнь, в самое что ни на есть недолговечное в жизни – а я подразумеваю именно настоящую жизнь – что в конце концов вера эта угасает. Человек, сей неугомонный мечтатель, который с каждым днём всё больше ропщет на свою судьбу, едва ли может пересчитать те предметы, которыми ему довелось воспользоваться и которые достались ему в силу его легкомыслия или в результате усердного труда – как правило, всё же второе, – ведь он готов работать и по крайней мере не прочь попытать удачу (или то, что он называет удачей!). Теперь же он стал большим скромником: он знает, что за женщины у него были, он помнит, какие нелепые истории с ним приключались; богатство или бедность ему ни к чему, в этом отношении он словно новорождённое дитя, а что же до мук совести, то, признаться, он и без них прекрасно обходится.

В том невыносимо заурядном образе, который нарисовал нам Бретон, не хватает только истории. Несомненно, тоска по великим мифам, до сих пор преследующая сюрреалистические мечты, связывает в тугой узел космические величины и отдельные приключения, пусть даже речь идёт о приключениях самых обычных людей. Совокупность вымышленных реальностей и реального вымысла образовывает таким образом вселенную, где каждое событие равноценно знаку, где от слов и движений как по волшебству вспыхивают загадочные искры психического электричества.

Сюрреалистам так и не удалось осмыслить падение мифа и его превращение в спектакль, присвоенный буржуазией. Под конец они лишь принимают к сведению яростный топот и нетерпение, которые стали признаками враждебности всех творческих людей, от романтиков