2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Вскоре выяснилось, что Ильф и Петров заняли каюту капитана, а шуба принадлежит ему. Но Ильфа и Петрова и не подумали выселить: к писателям, корреспондентам “Правды”, моряки относились как к представителям большого начальства. Командир корабля смотрел на них “с печальным любопытством”.

Командовал крейсером “Красный Кавказ” Николай Филиппович Заяц. До революции он был матросом, потом кондуктором (военно-морской унтер-офицерский чин). После революции офицеров на флоте не хватало, и в двадцатые-начале тридцатых военными кораблями часто управляли бывшие матросы, окончившие курсы при Военно-морской академии им. К. Е. Ворошилова. Таким был и командир “Красного Кавказа”. Еще недавно он командовал эсминцем, а крейсером управлять только учился, хотя был уже старый моряк, сорока восьми лет от роду. Вроде бы немного, но в те времена старели раньше.[932] Организационную работу и боевую подготовку он возложил на старшего помощника, двадцатидевятилетнего Николая Кузнецова, будущего адмирала и наркома Военно-морского флота. Иногда поручал ему и управлять кораблём: “Вы уж тут останьтесь на мостике, а я пойду отдохну”.[933]

“Красный Кавказ” был тогда новейшим советским военным кораблем. Его заложили еще до революции, а достроили в середине двадцатых. Крейсер был авианесущим – большая редкость для советского военно-морского флота тех лет: с палубы корабля в небо могли подняться два гидросамолета. Поход 1933 года станет первым и последним заграничным походом крейсера. Всю свою долгую жизнь он проведет на Черном море.

Корабли Черноморского флота красили серой (“шаровой”) краской, чтобы они были менее заметны для противника, в пасмурный день сливались с тяжелой свинцовой водой. А вот корабли итальянского флота красили голубой – под цвет моря в солнечную погоду. В книгах и статьях по истории Черноморского флота, которые я читал, говорится, что первым не серым, а голубым кораблем был лидер “Ташкент”. Но, судя по записям[934] Ильфа и Петрова, “Красный Кавказ” перед походом в Средиземное море тоже покрасили голубой краской. Пассажиры испачкались в ней в первый же день. Ильф бросил фразу: “голубой красавец”. Она могла относиться только к кораблю.

Утром 17 октября крейсер и два эсминца вышли в море. Ильф и Петров стояли на палубе и смотрели на “фиолетовый берег”. Скоро он “сделался красным, а потом пожелтел. Вода в минуту переменила четыре зеленых оттенка и задержалась на полдороге к голубому. Солнце выпустило первый тончайший луч, и в сиреневой мгле Севастополя на какой-то крыше сразу зажглось стекло. От Инкермана к городу потянулся выпуклый дым, брошенный торопливо пробежавшим локомотивом. Дым стал розовым, потом белым. Быстрее стали выступать из тумана далекие суда и городские строения. Обозначились серые гладкие стены и трибуна водной станции. На Малаховом кургане засверкали стеклянные перекрытия круглого циркового здания Севастопольской панорамы”.[935]

В первый же день пути решили выпускать походную газету “Красный черноморец”. Инициатором стал Борис Ефимов. Он же газету и иллюстрировал. Ильф и Петров написали для нее фельетон. К работе привлекли даже капитана – поручили написать стихи для газеты.

Стамбул

Ранним утром 18 октября с корабля увидели громадный Стамбул, закрывший собой половину горизонта. В бухте Золотой Рог к борту крейсера причалила лодка “с плюшевым сиденьем и бомбошками”[936] – местный частник предлагал свои услуги, подплывали какие-то посудины с девушками.[937] Моряки, прежде чем сойти на берег, “бесконечно чистили друг друга щетками и сдували с рукавов пылинки”.[938]

Город был одновременно экзотическим, восточным и европейским. Мечети, минареты, пожилые турчанки в черных хиджабах. Но по улицам гуляли девушки “в серых платьях и фуражках с лакированными козырьками”, Петров назвал их “гимназистками”. Мальчики-“гимназисты” носили фуражки с золотым кантом, солдаты – европейскую форму цвета хаки. Во время дождя под открытым небом оставляли “растения в вазонах”, экономили воду. “Здесь всё <…> необыкновенно”[939], – писал Илья Арнольдович жене.

Торговцы фруктами, помидорами и перцем развозили свой товар “на лошадках и осликах, увешанных плетенками”.[940] От обилия лавок местных торговцев у советских людей рябило в глазах. Сияли “солнечные” витрины ювелирных магазинов. Магазинов было так много, что это мешало осматривать город.[941] Советские моряки и пассажиры накупили шоколада[942], бритвенных лезвий и часов “на четырнадцати камнях”[943]. В СССР лезвия “Жиллетт” можно было купить в Торгсине только за золото или валюту, часы выпускали два часовых завода, однако потребности советского рынка они не покрывали. Недаром Ильф и Петров в фельетоне “Директивный бантик” упоминали импортные швейцарские часы как вполне достойный товар для обмена на автомобиль. Даже Сталин предпочитал носить карманные швейцарские часы “Longines”.

Цены кусались. Ильф записал для будущей книги: “Не пейте кофе, кофе возбуждает. Он не спал всю ночь. Но не из-за самого кофе, а из-за цены на него – 15 пиастров чашечка”.[944] Петров записал практически то же самое: “Кофе по-турецки подействовало на человека так сильно, что он не мог спать. В самом деле не мог спать потому, что кофе дорого стоило”.[945]

Ильф примерял в магазине “бумажные” костюмы. То есть из хлопка. Не купил: показались “жестковатыми” и “темноватыми”.[946]

Но первым делом Ильф и Петров упоминают не часы, а “Софию”. К собору Святой Софии, давно обращенному турками в мечеть, шли каменной улицей “с поросшей травой мостовой с диким виноградом, местами протянутым над улицей”.[947] Посмотрели и на голубую мечеть Султана Ахмета.

22 октября советская эскадра снялась с якоря и отправилась через Мраморное море, Дарданеллы и Эгейское море к берегам Греции.

“Жить на корабле хорошо, – писал Ильф жене Марусе. – Я живу на большом крейсере. <…> В общем, живу как в американском фильме из жизни адмиральского сына…”[948]

Афины

Советская эскадра остановилась в бухте Фалирон. “Слева, за мысом, густо покрытым белыми и розовыми домиками, находился порт Пирей. Справа, на высоком холме, виднелся афинский Акрополь. Был конец октября. Светило сильное солнце, дул африканский ветер, и поднятая им древняя пыль создавала легкую мглу”.[949] Ильф и Петров не знали слова “сирокко” – это южный ветер, который приносит в Средиземноморье горячий воздух Сахары с раскаленным песком.

На греческий берег их увез рейсовый баркас. Людей на пристани было мало – несколько полицейских и два греческих матроса, да еще советский матрос-сигнальщик с флажком.

Из порта Пирей в Афины ехали на “старомодном грязноватом автобусе”.[950] Тянулись за окном пейзажи: огороды,