2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

с Турином) индустриальный центр Италии. Еще в начале двадцатых, до победы фашизма в Италии, рабочие Милана и Турина захватывали фабрики, создавали “советы” по российскому образцу. Всё это было в прошлом, но какие-то связи между советским полпредством и итальянскими рабочими могли сохраняться даже в годы фашистской диктатуры. Объясняет ли это визит Петрова в Милан, или он выполнял какое-то поручение Потемкина, мы не знаем. Но политические наблюдения Петрова, скорее всего, сделаны в Милане, а не в праздном Риме, который жил обслуживанием туристов и паломников.

Через неделю Борис Ефимов уехал из Рима в Париж, к брату, Михаилу Кольцову, Ильф и Петров встретились в Венеции. Времени осматривать город не хватило – впереди была Австрия. Остаток дня и ночь они провели в дороге. Попутчиками их оказались поляк, воевавший против большевиков (сначала у Деникина, затем в польской армии), и словенец. Общительный Петров всю ночь говорил со словенцем “на 16-ти языках”[976], иронизирует Ильф над своим другом. В гимназии они учили французский и немецкий, но за долгие годы основательно подзабыли – практики не было. Дело обстояло так плохо, что Петров запишет еще в Греции: “Вечная трагедия русского за границей – не знает, где уборная”.[977] За границей им приходилось почти всегда полагаться на переводчиков.

Вена

11 ноября Ильф и Петров приехали в Вену. Здесь у них появился переводчик – Рихард Гоффманн, “образцово-показательный венец – образец честности, доброжелательности и вежливости”.[978] У Гоффманна был знакомый кот, который жил неподалеку от издательства. Если он встречал кота по дороге – гонорар платили; если кот куда-то исчезал, гонорар задерживали или не выплачивали.[979] Должно быть, Ильф и Петров кота не встретили, когда шли получать гонорар за публикацию перевода “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. Увы, как только они пришли в издательство, сразу поняли, что на сколько-нибудь приличный гонорар рассчитывать нельзя. Издательство “Шольнай” или его представительство размещалось в комнатке, разделенной фанерными перегородками на полутемные углы-клетушки. Заплатили им мало, сколько смогли.[980] Зато там же, в Вене, они встретились с представителем датско-норвежского издательства, которое выпустило перевод “Золотого теленка” под названием “Миллионер в Советской России” (“En Millionaer i Sovjet-Rusland”), и получили 400 крон.[981]

Великая депрессия сильно ударила по Австрии. В 1933-м почти каждый четвертый работоспособный мужчина был безработным. Петров заметил, что в городе очень много “приличных нищих”. Это были не профессиональные нищие, а люди, которые недавно лишились источников дохода и не смогли найти новые. “С потрескавшимися на ветру шеями и щеками” они просили несколько грошей, “молитвенно сложив руки”. Многие стояли на коленях, “как в кирхе”.[982]

“На одной из лучших улиц страшный оркестр: три изможденных человека в мятых котелках”.[983] Техника одержала над человеком очередную победу: люди покупали пластинки и не хотели больше платить музыкантам. Петров не был сентиментальным человеком, но и он, посмотрев на одного такого певца в рабочем поселке, записал: “На глаза наворачиваются слёзы”.[984]

Ноябрьский город казался “тоскливым и благопристойным”. Большинство театров были закрыты, некоторые не работали уже несколько лет. После нового повышения цен на электроэнергию Вена стала городом темным. В кафе свет включали только перед занятыми столиками. В отеле лестницы были полутемными, а хозяин раздавал посетителям “листовки с извинением по поводу экономии электричества”.[985]

И все-таки эта бедность отличалась от бедности советской. Торговцы не говорили покупателям: “Берите, берите, а то и этого не будет”. Продавец обращался к каждому сколько-нибудь интеллигентному покупателю: “герр доктор”. Вводить карточки никто и не думал. Но были другие беды.

Вместе с безработицей в городе всё больше распространялась проституция, и эту профессию осваивали женщины, которых еще недавно считали “приличными”, – актрисы, жёны-домохозяйки. Со времен Австро-Венгрии дамы ждали клиентов в кафе. Выбор небогатый: накраситься и пойти в кафе ждать клиентов – или же просить милостыню: “Бродят ужасные голодные женщины – матери семейств. Просят”.[986] Если бы Евгений Петрович рассказал об этом в “Правде” или “Комсомольской правде”, его словам еще можно было бы не поверить. Но это фрагмент из его записных книжек, не предназначавшихся для публикации.

В те дни, когда Ильф и Петров приехали в Австрию, канцлер Энгельберт Дольфус ввел в стране смертную казнь. Общество было расколото между сторонниками австрийского фашизма, германского нацизма (они тогда враждовали) и социал-демократами, еще недавно – самой многочисленной партией в стране.

В рабочих районах на стенах домов и в туалетах вместо “похабных слов очень часто встречаются изображения свастики”[987], – отмечает Евгений Петров, хотя нацистская пария была запрещена, так как агитировала за присоединение Австрии к Германии.

Через три месяца после визита Ильфа и Петрова, в феврале 1934-го, в Австрии произойдет короткая, но жестокая гражданская война. Социал-демократы поднимут восстание против режима Дольфуса. Улицы Вены перегородят баррикадами. Правительственные войска и боевики Хаймвера (националистического Союза защиты родины) жестоко подавят восстание. Баррикады сметут огнем артиллерии, а против самых упорных применят химическое оружие.

Советская пресса писала о “белом терроре в Вене”[988], о “вооруженной борьбе австрийских рабочих против фашизма”[989], о том, что “палачи усеяли трупами рабочих мостовые Вены”[990]. На этот раз советская пропаганда почти не преувеличивала.

В ноябре 1933-го, за три месяца до этих событий, Петрову казалось, что население Вены пассивно, что оно покорно ждет окончательного утверждения фашизма. Ошибся Евгений Петрович. Впрочем, они с Ильфом и тогда провели время с пользой и даже с удовольствием. Встретились с полпредом Советского Союза в Австрии Адольфом Петровским. Вместе с ним сходили на экскурсию – полюбовались великолепием Шёнбрунна, посмотрели на памятники знаменитому князю Шварценбергу[991] и еще более знаменитой императрице Марии Терезии. Илья Арнольдович наконец-то купил себе костюм – в Стамбуле он так и не смог подобрать себе подходящий. С Петровым они пили пиво, закусывали превосходными сосисками. Попробовали настоящий венский шницель: “шницель, опрокидывающий представление о шницелях”.[992]

В Вене Ильф и Петров получили швейцарскую (транзитную) и французскую визы. Они ехали в Париж, хотя Ильф жаловался на нехватку средств: едут во Францию “на медные деньги”.[993]

17 ноября наши герои прибыли в столицу Франции. Остановились в отеле “Ле Бон” на рю Вано (“le Bon Hotel”, rue Vaneau, 42), Монпарнас.

Париж

“Париж так хорош, что об отъезде не хочется думать. Так человек, отдавая себе отчет, что он умрет, отталкивает от себя мысль о смерти”[994], – записал Евгений Петров уже