2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Через два с лишним часа они возвращались на Монпарнас, обмениваясь впечатлениями. Петров, человек более экспансивный, говорил Ефимову: “Нет, Боря, я вижу, вы просто не отдаете себе отчета в том, что произошло. Слушайте! Мы с вами, два молодых здоровых парня, пришли проведать, то есть развлечь, приободрить, отвлечь от мрачных мыслей старого, больного, я вам прямо скажу, умирающего человека. И что же произошло? Боря! Не мы на него, а он на нас чудотворно подействовал своей бодростью, силой духа, жаждой деятельности. Боря! Я вам честно говорю – он вдохнул в меня новый интерес к жизни, к работе. Какой человек!”[1026]

Это было за месяц до смерти Луначарского. Он так и не доехал до Испании: умер в курортной Ментоне на Лазурном Берегу.

Возможная встреча

За полтора года до Ильфа и Петрова в Париж приезжал Валентин Катаев. Эту поездку он заработал на Магнитке. Катаев посетил Марселя Кашена, который много лет руководил коммунистической газетой “Юманите”, рассказал о Магнитогорске. А потом (или даже до визита в “Юманите”) отправился искать квартиру своего учителя Ивана Бунина.

На теплой “лестничной клетке хорошо пахло дорогой масляной краской, полированным деревом, начищенной медью”. Катаев, преуспевающий советский писатель, стоял перед квартирой белогвардейского писателя “молодой, взволнованный”.[1027] Правда, с Буниным он тогда не встретился – не застал дома.

Такие визиты в СССР не приветствовались. Познакомиться с белоэмигрантом – всё равно что перейти высокоскоростную трассу: может быть, обойдется, а может быть, кончится плохо. Общаться с ними могли и даже должны были особо доверенные люди, те, кто мог убедить, уговорить эмигранта вернуться в Советский Союз. Илья Эренбург долго убеждал Марину Цветаеву и в конце концов преуспел. А у Катаева не было ни такого опыта, ни таких полномочий. Но пойти к своему учителю он всё же решился.

Евгений Петров, насколько мне известно, даже не пытался свести знакомство с эмигрантами. Да и человек из окружения Кольцова, к тому же корреспондент “Правды”, был для парижских русских фигурой одиозной. Кроме, конечно, бывших левых евразийцев и прочих сторонников СССР, которые группировались вокруг “Союза возвращения на родину”.

И всё же с одним белоэмигрантом Петров встретился.

Он возвращался с вечеринки в советском посольстве. Хотел пройтись пешком, заблудился и остановил такси. Пытался назвать шоферу адрес, но позабыл нужную улицу, начал бормотать: “Рю… рю… рю… рю…”. Шофер повернул к пассажиру “бледное лицо и железным голосом, на русском спросил: «Какая же, наконец, рю?»”.[1028]

Скорее всего, это был обычный белоэмигрант, а мог оказаться и русский писатель, к тому же очень примечательный: Гайто Газданов, эмигрант и белогвардеец, успевший повоевать под командованием Деникина и Врангеля, тоже работал парижским таксистом.

Ильф, Петров и Нобелевская премия Бунина

Один фельетон о жизни русских белоэмигрантов Ильф и Петров все-таки написали. Он называется “Россия-Го”. Заголовок отсылает к событиям на Дальнем Востоке. В 1931 году Япония оккупировала северо-восток Китая и создала там марионеточное государство Манчжоу-Го. И русские эмигранты согласны поддержать любого интервента, только бы дали им захватить часть “Совдепии”, только было бы у них “небольшое государство со столицей в Чите, какая-нибудь там Россия-Го, с японизацией алфавита”, – высмеивали Ильф и Петров эмигрантские газеты: “Ля Ренессанс”, т. е. уже битое Кольцовым “Возрождение” и “Последние новости”.

Фельетон остроумный, читается легко. Вот только опубликован он не в “Правде”, а в сборнике “Директивный бантик”, который вышел в 1934 году.

Вряд ли Ильф и Петров писали фельетон для собственного сборника. Обычно публиковали сначала в “Правде”, “Крокодиле” или “Литгазете”, а потом включали в сборник. Это естественно. Можно получить гонорар и от газеты или журнала, и от издательства. В стол они не работали. Если фельетон впервые опубликован в сборнике, значит, он почему-то редакции не подошел.

Что же не устроило редакторов столичных газет и журналов?

В 1933 году, как раз во время европейского турне Ильфа и Петрова, Нобелевскую премию по литературе получил Иван Бунин. Для большевистской власти это событие было крайне неприятно. Нобелевка была уже очень престижна, а премия Бунину – признание заслуг представителя ненавистной белой эмиграции. Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, пыталась интриговать против кандидатуры Бунина, однако ее лоббистские возможности были невелики.

Может быть, Ильфу и Петрову заказали фельетон против Бунина, эмиграции и Нобелевской премии? Бунину посвящен вот этот фрагмент фельетона: “Вдруг счастье привалило. Бунин получил Нобелевскую премию. Начали радоваться, ликовать. Но так как-то приниженно и провинциально ликовали, что становилось даже жалко. Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь – двенадцать незамужних дочерей, и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше. И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась. Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина”.[1029]

Собственно, вот и всё о Бунине. Ильф и Петров смеялись не над автором “Темных аллей”, а над эмигрантами, хотя сравнение с тридцатидвухлетней невестой по тем временам обидное. Но о Бунине – слишком мягко. Может быть, поэтому фельетон и не взяли в “Правду”.

Грандиозный успех великого русского писателя советская пресса старалась или вообще не упоминать, или уж ругать по-настоящему. В “Литературной газете”, в рубрике “За рубежом”, на третьей полосе, появилась только крохотная редакционная заметка “И. Бунин – нобелевский лауреат”:

“По последним сообщениям, нобелевская премия по литературе за 1933 год присуждена белогвардейцу-эмигранту И. Бунину. <…>

…Белогвардейский Олимп выдвинул и всячески отстаивал кандидатуру матерого волка контрреволюции Бунина, чье творчество, особенно последнего времени, насыщено мотивами смерти, распада, обреченности в обстановке катастрофического кризиса, пришлось, очевидно, ко двору шведских академических старцев”.[1030]

…В Лондон Ильф и Петров не поехали. Но вместе с Александром Фазини съездили в Руан. Посмотрели на площадь, где в XV веке сожгли Жанну д’Арк, в кафедральном соборе слушали орган, сходили на богослужение, которое вел епископ, – разумеется, только как на экзотику. Местные голуби – “птицы с коммерческим уклоном”, заметил Петров: вдруг поднялись в воздух и перелетели на соседнюю площадь. Почему? Потому что туда приехали американские туристы.[1031]

Восторженность первых дней