2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Ильф накупил жене подарков: жакет и юбку, четыре вуали, сумку из крокодиловой кожи, пудру и пудреницу, краску для ресниц, кожаный пояс и пояс резиновый, белую кофту, кисти (их он купил еще в Италии) и коробки акварельных красок: “Такие краски, что их хочется кушать”.[1012]

Евгений начал покупать подарки “дорогой и любимой деточке”, “горячо любимой девочке” еще в Афинах, Неаполе, Венеции. Среди подарков – модная синяя вязаная кофточка “с круглыми, плоскими металлическими пуговицами”, синий берет (начинает входить в моду, заметил Петров), “легкий вязаный шарфик”, шапочка, ажурные шелковые чулки. Купил и “сумочку, темно-синюю простенькую и очень скромную на вид, но одну из самых дорогих и отличного качества”.[1013] Хотя в Венеции был проездом, но успел купить стеклянную пудреницу и ожерелье из кораллов: “Половина его белая, а половина синяя”.[1014] В Париже добавятся шифоновое платье, “маленький синий портфельчик”, перчатки с раструбами, “чудный автомобиль для Петеньки”[1015] (игрушечный, конечно) и так далее. Для себя – почти ничего.

На что они жили, если из Вены в Париж приехали “на медные деньги”? Собирались остаться до начала декабря, но проведут в Париже весь декабрь, встретят здесь западное Рождество и Новый год и только 7 января уедут в Руан. А жизнь в Париже требовала немалых расходов.

Сначала Ильфу довольно много дал брат. А потом на помощь пришел главный советской парижанин – Илья Эренбург. Он предложил друзьям подзаработать – написать киносценарий о человеке, который выиграл в лотерею пять миллионов.

Вот как об этом рассказывает сам Илья Григорьевич: “У меня была знакомая дама, по происхождению русская, работавшая в эфемерной кинофирме, женщина очень добрая; я ее убедил, что никто не может написать лучший сценарий кинокомедии, нежели Ильф и Петров…”[1016]

Друзья получили от кинокомпании “Софар” аванс 5000 франков, всего же, если сценарий будет принят, им пообещали 20 000 франков. Днем они сидели в отеле и честно работали, а вечерами вместе с Эренбургом ужинали в знаменитом богемном ресторане “La Coupole” на Монпарнасе. В помощь Ильфу и Петрову Эренбург мобилизовал своего друга, писателя Овадия Савича, художника Альтмана и почему-то польского архитектора Сеньора. И сам Эренбург участвовал в проекте, помогал выдумывать гэги – сценарий был комедийным.

Ильф писал жене, что работа удается и что они надеются еще и в Лондон съездить. Между тем их парижская кинокомедия “погорела: как Ильф и Петров ни старались, сценарий не свидетельствовал об отменном знании французской жизни, – писал Эренбург. – Но цель была достигнута: они пожили в Париже. Да и я на этом выиграл: узнал двух чудесных людей”.[1017]

Ильф и Петров познакомились с Эренбургом еще в 1932-м, но именно здесь, во Франции, они стали если не друзьями, то добрыми знакомыми. Тут Евгений Петрович разошелся со старшим братом. Катаев еще в “Острове Эрендорф” показал, как он “любит” и творчество Эренбурга, и самого писателя. Со временем их отношения станут даже хуже.

Лучший из большевиков

В Париже Ильф и Петров снова встретились с Борисом Ефимовым. Здесь жил и работал его брат Михаил Кольцов. Как раз в это время он проводил свою операцию против газеты “Возрождение” и русской белой эмиграции.

“Правда” направила Кольцова в Париж “для освещения в печати процесса о поджоге Рейхстага”. Власти нацистской Германии не пустили в страну корреспондента “Правды”, поэтому Кольцова отправили не в Лейпциг, где шел судебный процесс, а в Париж.

Кольцов не привлек Ильфа и Петрова ни к операции с письмом “бедной Лизы”, ни к процессу “поджигателей” Рейхстага. Однако они нередко навещали его в отеле. Однажды Кольцов предложил Петрову: “Я был вчера у Луначарского. Он здесь в Париже, в клинике, очень скучает. Женя! Вы человек мобильный. Проявите инициативу, возьмите Ильфа, Борю и навестите старика. Да и вам, увидите, будет очень интересно”.[1018] Вопреки слову “ребята!”, Кольцов обращался только к Петрову.

Читатель уже знает, каким удивительным, фантастически одаренным человеком был Кольцов. Но он преклонялся перед Луначарским, человеком еще более талантливым, эрудированным, мыслящим необычайно широко, никогда не отстававшим от жизни. Луначарский, быть может, лучший из большевиков.

Через пять лет и четыре месяца во время допроса на Лубянке Кольцов призна́ется: “Начав с работы в Наркомпросе под руководством А. ЛУНАЧАРСКОГО, я был восхищен его «свободными» либерально-примиренческими взглядами в отношении целого ряда враждебных советскому государству фактов и явлений и, в частности, его благодушным отношением к буржуазной литературе и прессе, даже если они нападали на советскую власть”.[1019]

При всём при том Анатолий Васильевич оставался фанатиком идеи, убежденным коммунистом, большевиком. Однажды Юрий Олеша заметил: многое в мире изменилось, но старые человеческие чувства – любовь, ревность, зависть, страх смерти – остались теми же, что в библейские времена или в Античности. Олешу поддержал Пастернак. Луначарский с ними не согласился: “Нет, я предпочел бы, чтобы моя свеча погасла ярким пламенем, чем тускло догорала в копоти и чаду”, – и произнес пламенную речь, как при строительстве социализма отступает даже страх смерти.[1020] Он говорил так убежденно и вдохновенно, что “Пастернак вскочил с места, подбежал к Анатолию Васильевичу и попросил: «Позвольте вас поцеловать…»”[1021]

Луначарского давно отодвинули от реальной власти и поставили заниматься делами академическими – но в 1933-м неожиданно назначили на высокий пост: отправили полпредом в Испанию.[1022] Во Франции он остановился по дороге: был тяжело болен (стенокардия).

Ефимов и Петров отправились с богемного Монпарнаса в элитарный Пасси, где Луначарский лежал в клинике, больше похожей на дорогой пансионат. Ильф с ними не пошел. Скорее всего, предпочел компанию брата.

В вестибюле столкнулись с красивой, нарядно одетой дамой – Натальей Розенель, женой Анатолия Васильевича. Она будто не заметила маленького полноватого очкарика Ефимова, но сразу заинтересовалась статным и красивым Петровым: “Ах, вы в Париже? Надолго? Давайте созвонимся, встретимся, я вам покажу одно местечко…”. Петров “неодобрительно” посмотрел ей вслед и пробормотал что-то вроде: “Ну-ну…”.

Луначарский очень обрадовался гостям: “Я всегда радуюсь, когда приходят наши. Присаживайтесь, рассказывайте. Откуда вы? Что видели?”[1023]

Бывший нарком с трудом поворачивал голову, часто переводил дыхание, но и в таком состоянии продолжал работать. Учил язык[1024], писал предисловие к собранию сочинений Марселя Пруста.

Разговор с Петровым и Ефимовым скоро превратился в монолог Луначарского. Он им и слова не давал сказать, говорил, “всё больше загораясь и увлекаясь”. По словам Ефимова, это был “интереснейший обзор разнообразных актуальных событий, политических, культурных,