2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

1935-го Политбюро утвердило состав советской делегации на Международный конгресс писателей, который пройдет в Париже в июне 1935 года. В делегацию должны были, помимо русских писателей, включить “трех представителей украинской литературы, двух представителей Закавказья”.[1057] Михаил Кольцов и Александр Щербаков даже несколько перестарались: в Париж поехали четыре представителя советской Украины (Павло Тычина, Александр Корнейчук, Иван Микитенко, Петро Панч). Белорусскую литературу представлял Якуб Колас, грузинскую – Галактион Табидзе и так далее. В Советской России знали разве что Табидзе да недавно прославившегося пьесой “Гибель эскадры” Корнейчука. В Париже ждали Исаака Бабеля и Бориса Пастернака, но включили их в делегацию в последний момент, под давлением литературной общественности Франции. Политбюро даже приняло на их счет специальное постановление.[1058]

По словам русского эмигрантского критика Георгия Адамовича, советская делегация произвела “удручающее впечатление своей ограниченностью”, самодовольством и вообще своей “идеологической выдержанностью”.[1059] Высоко оценили только Пастернака.

Борис Пильняк говорил, что о временах РАППа скоро будут вспоминать “как о золотом веке” и что Союз писателей – “мертворожденное дитя”.[1060]

По словам драматурга Евгения Шварца, писатели “в массе не уважали друг друга и, жадные и осторожные, отчетливо понимали маневры товарищей по работе. Уважали немногих. Ильфа и Петрова, Пастернака, отчасти Шкловского…”[1061]

Шварц хорошо знал людей и не обманывался их внешней доброжелательностью, воспитанностью, блеском интеллекта. Он заметил и оценил мизантропию Корнея Чуковского, восхищался “драгоценным” Борисом Пастернаком и не меньше ценил Евгения Петрова и особенно Илью Ильфа: “Ильф, большой, толстогубый, в очках, был одним из немногих объясняющих, нет, дающих Союзу право на внимание, существование и прочее. Это был писатель, существо особой породы. В нем угадывался цельный характер, внушающий уважение. И Петров был хоть и попроще, но той же породы”.[1062]

3 апреля 1937 года в здании Политехнического музея проходило собрание актива московских писателей. Одних только писателей собралось около пятисот, а кроме них почти триста работников издательств и представителей “смежных областей искусства”. На этом собрании Евгений Петров прочитал доклад, написанный в привычной форме фельетона. Текст сочинили вместе с Ильфом, но Илья Арнольдович тяжело болел и выступить не мог. Да и в лучшие времена Петров почти всегда брал на себя роль спикера. Одиозных имен старались не называть, но часть выступления посвятили “фальшивым репутациям”.

“Фальшивые репутации возникают от неумения многих критиков и редакторов отличить настоящее произведение искусства от галиматьи, от дребедени. <…>

Еще до того, как читатель увидел книгу и дал свою оценку, критика подымает восторженный, однообразный и скучный крик. <…> Книга зачисляется либо в «железный инвентарь», либо в «золотой фонд». Если же никак нельзя запихнуть книгу ни в инвентарь, ни в фонд, то о ней пишут, что она «заполняет пробел». При этом не обращают внимания, какими художественными достоинствами этот пробел заполняется”.[1063]

В кулуарах Ильф сетовал, что они с Петровым не сумели сказать всё, что хотелось: “Наша искренняя точка зрения такова: Союз писателей надо разогнать и ликвидировать. В крайнем случае надо посадить одного ответственного человека и приставить к нему гардеробщика для того, чтобы посетители не топтали галошами кабинет. Всё равно Ставский по всем вопросам бегает советоваться в отдел печати ЦК, – так пусть уж лучше ЦК и руководит непосредственно литературой. Выделят одного ответственного умного товарища, может, найдется такой”.[1064] Заодно предлагал ликвидировать и “Литературную газету”.

Да что там Ильф и Петров, если порядки в Союзе писателей возмутили Ольгу Войтинскую, литературного критика, коммуниста, сотрудницу НКВД и ответственного редактора той самой “Литературной газеты” в 1938 году: “Союз писателей превращен в бесконечно заседающий департамент по делам литературы, не имеющий никакого отношения к литературно-творческим вопросам”[1065], – писала она Жданову.

Бессилие Олеши

Если Ильф, Петров и даже Катаев не выступили на Первом съезде советских писателей, то речь Олеши стала событием.

Олеша говорил о творческом кризисе. Тема, актуальная для многих писателей. Ильф и Петров вынужденно расстались с Остапом Бендером. Неунывающий и предприимчивый Валентин Катаев тщетно пытался научиться писать проще, доступнее пролетарскому читателю, отказаться от метафоричности, – не получалось. Но случай Олеши был самым ярким.

Юрий Карлович задумал роман или повесть под названием “Нищий”. Поведал об этом Маяковскому. Тот не расслышал, рассказывал всем, будто Олеша пишет роман “Ницше”.

Тема для Олеши рубежа двадцатых-тридцатых – важная. Имеют ли значение в новом советском обществе старые идеалы, ценности, чувства? Может быть, не имеют? Человек, который считал себя богатым духовно, оказывается нищим. Об этом замысле Олеша на съезде писателей рассказывал так:

“Я представил себя нищим. Очень трудную, горестную жизнь представил я себе – жизнь человека, у которого отнято всё. <…>

Вот я был молодым, у меня были детство и юность. Теперь я живу никому не нужный, пошлый и ничтожный. Что же мне делать? И я становлюсь нищим, самым настоящим нищим. Стою на ступеньках в аптеке, прошу милостыню, и у меня кличка – Писатель”.[1066]

Героя звали Модест Занд. Олеша передал ему многое не только из собственных мыслей и чувств, но и свою биографию. В архиве сохранился черновой вариант – 57 рукописных страниц.

Это был далеко не единственный из нереализованных замыслов Олеши.

В архиве РГАЛИ хранится черновик романа “Кутайсов”. Действие начинается арестом одного из героев: “Николая Павлова арестовали ночью. Агенты постучали из коридора в дверь. Павлов вышел одетым в белье и в женском пальто на плечах. Он спал не один. Его вырвали из сна, как зуб”.[1067]

Павлов – бывший сотрудник царской охранки, выдавший властям главного героя – Ивана Кутайсова. Сейчас “Иван Кутайсов – большой железнодорожный начальник”, “член коллегии наркомата”, “заместитель наркома”, большевик, “крупный мужчина, здоровяк”. Сходство с Андреем Бабичевым из романа “Зависть” несомненно, особенно в сцене умывания: Кутайсов фыркает и поет.[1068] Очевидно, Олеша понял, что заново пишет “Зависть”.

Он будто пытается написать роман одновременно и производственный, и приключенческий. “В ночь на 2 мая на перегоне Лапти – Кирпичная произошло нападение на скорый пассажирский поезд”. Есть первая фраза! (Факт взял из времен работы в “Гудке”.) Намечены несколько героев. “Ищущий света, большой работы <…> партиец”. Анархист и поэт – герой Гражданской войны. Рабочий – “обыватель, семьянин, по старинке, рассудительный, выпивающий в меру”[1069] и так далее. “Кутайсов” сохранился в виде стопки разрозненных листов, набросков.

“В то время как я продумывал тему нищего, искал молодости, страна строила заводы. Это была первая пятилетка создания социалистической промышленности. Это не было моей темой. Я