2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

“Литературной газеты”: “Нельзя без волнения думать о союзе между Сталиным и молодежью. Видно, как вдохновляется он ими и как они вдохновляются им. Сияет над эпохой этот обмен улыбками между вождем и поколением”.[1076]

А это Олеша уже на страницах “Вечерней Москвы”:

“В витринах на улице Горького выставлены картины, изображающие эпизоды из жизни Ленина и Сталина.

Люди толпятся перед этими витринами.

Молодой Ленин! Молодой Сталин!

Три мальчика идут по деревенской улице. У одного книга в руке. Три веселых, как бы поющих мальчика. Черноволосый мальчик с книгой в руке. Это Сталин”.[1077]

А это – в журнале “30 дней”: “Области, входящие теперь в РСФСР, составляли до Октябрьской революции только губернии Российской империи. Ими владели капиталисты – отечественные и иностранные. Страна была отсталой, капитализм хищнически эксплуатировал ее богатства”.[1078]

Это не творчество, это набор штампов, соединенных в предложения. Даже Демьян Бедный писал лучше, художественнее.

Аркадий Белинков назвал свою книгу о писателе “Сдача и гибель советского интеллигента: Юрий Олеша”. Но Олеша никому не сдавался, потому что ни с кем не воевал. Большевиков он воспевал с начала 1920-х. Он был им всегда лоялен. И даже фрагмент большевистской, революционной пьесы “Железное сердце” (это адаптированные для театра “Три толстяка”) напечатан в том же номере “30 дней”, в котором вышла поэма Безыменского “ВЧК”.

Олеша не погиб. Он просто перестал постоянно работать. С большим трудом мог закончить даже небольшой и притом вполне посредственный рассказ или очерк. О повестях и романах не было и речи: они буквально рассыпались у него, как тот же роман “Нищий”, или оставались в замыслах и планах, как известный нам “Кутайсов”.

“Моя деятельность сводится сейчас к тому, что в течение дня я заношу на бумагу две-три строчки размышлений <…>.

…Эта деятельность, если расценивать ее с точки зрения писательской биографии, составляет по величине нечто, не большее, чем, скажем, записи Толстого – не то, что в дневниках, а в той маленькой книжечке, которую он прятал от жены. А где же моя «Анна», «Война и мир», мое «Воскресение» и т. д.?”[1079]

Давным-давно, в августе 1998 года, я писал свою первую научную статью. Она была посвящена Юрию Олеше. Почему он так мало написал? Почему он вообще почти прекратил писать? Свой вывод я и сейчас, прочитав почти всё, что написал Олеша опубликованного и неопубликованного, готов повторить: Олеша не мог сосредоточиться на работе, не мог усадить себя за рабочий стол. Тем более не мог сосредоточиться на сложной творческой работе прозаика, которая требует большой самодисциплины, усидчивости, энергии и упорства.

Влияние пассионарного друга, близкого человека может отчасти компенсировать нехватку пассионарности. При Олеше в двадцатые годы таким другом был Валентин Катаев. “Я помню, как физиологически вел себя во время работы Катаев. Я жил у него и ложился спать в то время, когда он еще работал. Еще не заснув, я слышал, как он сопит, таскает подошвами по полу; то и дело он бегал в уборную…”[1080] – вспоминал Олеша. Он вставал и тоже начинал работать. Тогда и написаны “Три толстяка”, множество стихотворных фельетонов. Потом они с Катаевым разъехались по разным квартирам, но еще часто встречались. Успех катаевских “Растратчиков” подстегивал Олешу, побуждая работать над романом “Зависть”: “…зависть и честолюбие есть силы, способствующие творчеству, и стыдиться их нечего <…> это не черные тени, остающиеся за дверью, а полнокровные, могучие сёстры, садящиеся вместе с гением за стол”.[1081]

Мы точно знаем, что без Петрова Ильф не стал бы известным писателем. Но и Олеша без Катаева не написал бы ни “Зависть”, ни “Три толстяка”. Разве что “Лиомпу” и “Вишневую косточку” да много разрозненных листочков – черновиков, дневников, набросков…

“Мы не Достоевские…”

“Писатели обезумели от денег, потому что они были не только новые, но и внове”[1082], – писала Надежда Мандельштам. Но тот же Олеша хорошо зарабатывал уже в конце двадцатых годов, да и в тридцатые средств хватало, чтобы целыми днями сидеть в “Национале”. И при всём том Олеша кажется неудачником рядом с настоящими советскими богачами.

Среди этих богачей был и его давний друг: “…по середине Горького в ЗИМе, как в огромной лакированной комнате, прокатил Катаев… <…> тот самый Катаев, к которому однажды гимназистом я принес свои стихи в весенний, ясный, с полумесяцем сбоку вечер”.[1083]

К несчастью для Катаева и Петрова, их жизнь пришлась на самое страшное время русской истории со времен опричнины и Смуты. И к счастью для них, именно в эти годы положение писателя было как никогда почетным и доходным. Разумеется, если писатель не ссорился с властью. Тогда – и не без основания – он числил себя частью советской элиты. Леонид Леонов сравнивал себя “с корпусным генералом и считал, что имеет право на высокий гонорар, на получение от государства дачи, квартиры”.[1084] Он подсчитывал даже “производственные расходы” писателя: сколько потратится на прием гостей, чтобы познакомиться с людьми, которые будут прототипами героев будущих книг. Значит, эти “производственные” траты надо как-то компенсировать. Сталин “услышал Леонова и сумел оценить выгоды, которые ему, правителю, может дать щедрая помощь государства писателям. Руку дающую никто кусать не станет”[1085], – писал умный Валерий Кирпотин.

В 1933-м Леонов заработал 85 000–90 000 рублей, то есть до 7500 рублей в месяц[1086], и считал, что это еще мало. Между тем молодой инженер получал только 400 рублей в месяц, рабочие (не стахановцы), медработники (не считая немногих врачей с частной практикой) и того меньше. Но Леонов сравнивал себя с более успешными коллегами. Молодой драматург Александр Афиногенов зарабатывал 170 000 рублей в год[1087], более 14 000 в месяц. Его пьесу “Страх” редактировал лично Сталин. Константин Тренёв должен был получать намного больше. Трудно было найти в СССР драматический театр, где не ставили бы “Любовь Яровую”.

Особо заботилось государство о благосостоянии писателей, когда поручало им какое-то важное дело. Очень дорого обошлась казне писательская поездка на Беломорканал.

Перед отъездом писателей собрали в банкетном зале ленинградской гостиницы “Астория”, сверкавшем хрустальными люстрами и зеркалами. Гостей обслуживали величественные, “как лорды”, официанты.

“Будто ожили картины, виденные в Эрмитаже, – вспоминал Александр Авдеенко. – На огромных блюдах, с петрушкой в зубах, под прозрачной толщей заливного, растянулись осетровые рыбины и поросята. На узких и длинных тарелках розовеют ломтики истекающей жиром теши, семги, балыка. Бессчетное количество тарелок завалено пластинками колбасы, ветчины, сыра. Плавают в янтарном масле шпроты. Пламенеет свежая редиска. В