2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Для нас Булгаков – крупнейший русский прозаик XX века. Но 90–100 лет назад всё было иначе. После 1926 года книги прозы Булгакова в СССР не выходили. Его знали – как драматурга. Публикация “Мастера и Маргариты” и “Собачьего сердца” – в далеком будущем.

Юрий Олеша прекрасно знал Булгакова, работал с ним рядом, однако в черновиках своих воспоминаний ничего о нем не написал. Биограф Булгакова, писатель Алексей Варламов объясняет это просто: Олеша “не считал неудачливого с точки зрения советской литературы Михаила Булгакова писателем, достойным воспоминаний”.[1118] Вот о Маяковском Олеша написал, об Ильфе, о Мейерхольде – они же были знаменитостями.

А Катаев-старший и в двадцатые Булгакова ценил. “Неплохой писатель”, – признаёт герой рассказа “Зимой”, хотя синеглазый Иван Иванович отказал ему в руке своей сестры. У Валентина Петровича еще не было ни трех костюмов, ни трех пар обуви (одной лаковой), ни замшевых перчаток, ни даже одеяла и пледа, и уж тем более Библии и собрания сочинений Мольера, золотых десяток наконец, – всего того, что требует любитель Мольера Иван Иванович от будущего мужа сестры.

В конце тридцатых Валентин Петрович – писатель уже признанный и влиятельный. И при первой же возможности, забыв про оскорбительный отказ, он предложил “Мишунчику” помощь. Не “выразил готовность помочь”, а сразу выдвинул реальный план. В августе 1938-го Булгаков и Елена Сергеевна встретились с Катаевым в Лаврушинском, пили газированную воду, решили пройтись пешком. “И немедленно Катаев начал разговор. М. А. должен написать небольшой рассказ, представить. Вообще, вернуться «в писательское лоно» с новой вещью”.[1119] В тридцатые Катаев так же великодушен и предприимчив, как в двадцатые, когда только становился “профессиональным мэтром”.

С Ильфом и Петровым Булгаков подружился, особенно с Ильфом. Казалось бы, с бывшим белогвардейцем Валентином у него больше общего, чем с Ильфом, убежденным сторонником большевизма и любителем Маяковского. Но интеллигентность, ум, порядочность были для Булгакова важнее политических разногласий. И остроумие, конечно. Любовь Белозерская и много лет спустя вспоминала “божественное остроумие” Ильфа[1120]. Ильф нравился и Татьяне Лаппе. Даже в старости при фамилии “Ильф” ее “лицо разглаживалось и тень раздражения уходила”[1121], – пишет Лидия Яновская.

Ильф только дружески посмеивался над взглядами консервативного друга: “Что вы хотите от Миши? Он только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права. А вам надо сделать из него строителя нового общества!”.[1122] А когда в марте 1936-го Булгаков будет нуждаться в деньгах, Ильф придет к нему и деньги предложит. Булгаков, правда, не возьмет.

Любовь Белозерская и Елена Шиловская (Булгакова) вспоминают уже совместные визиты Ильфа и Петрова. Петров был, как всегда, живым, веселым, деятельным: “Мне очень нравится Петров, – замечает Елена Сергеевна. – Он очень остроумен, это первое. А кроме того, необыкновенно серьезно и горячо говорит, когда его заинтересует вопрос. К М. А. они оба (а главным образом, по-моему, Петров) относятся очень хорошо. И потом – они настоящие литераторы. А это редкость”.[1123] Когда Ильфа не станет, дружба Булгакова и Петрова не прервется.

В 1935-м, видимо, летом, Михаил Афанасьевич читал Ильфу и Петрову третью редакцию романа “Мастер и Маргарита”.[1124] “Уберите «древние» главы – и мы беремся напечатать”[1125], – сказали Ильф и Петров. Булгаков на это не пошел, да и роман не был окончен. Писатель создаст еще три редакции (в общей сложности их шесть).[1126]

Булгаков привык, что его не печатают. Роман и написан в расчете на публикацию в далеком будущем, в надежде на посмертную славу. Но Ильф и Петров жили нуждами своего времени, заботами сегодняшнего дня, интересами современного читателя. Они привыкли писать за гонорар, часто – по заказу, и жертвовать ради публикации очень многим: текстом, образностью, стилем. Хочешь печататься в СССР – учитывай установки, предписания и вкусы цензоров. Но само предложение Ильфа и Петрова – потрясающее. Воланд, Коровьев и Бегемот стали бы известны читателю эпохи “Брусков” и “Судьбы барабанщика”. Вполне возможно, что даже в таком виде роман Булгакова произвел бы фурор. Я знаю людей, которые и после выхода полной версии “Мастера и Маргариты” пропускали главы о Понтии Пилате, но с удовольствием читали о похождениях Коровьева и Бегемота в сталинской Москве.

Лидия Яновская усомнилась в обещании Ильфа и Петрова: не в их власти и не в их силах осуществить свое намерение. Но, судя по делу студента Сверановского, такая возможность у них была. С ними по-прежнему дружил Михаил Кольцов, “теневой нарком советской печати”. Они пользовались доверием могущественного Мехлиса. И кто знает, не сложилась ли бы история советской литературы немного иначе, согласись тогда Михаил Афанасьевич на публикацию.

Документы и факты

Между тем в последние лет десять-двенадцать вокруг Булгакова, Ильфа и Петрова тлеет огонек борьбы за “первородство”, за авторство “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. В книге Ирины Амлински, в статьях Дмитрия Галковского и Владимира Козаровецкого не перестает обсуждаться идея, что два популярнейших романа написал за Ильфа и Петрова Михаил Булгаков.

А как же быть с доказательствами? Есть ли хоть какие-то документы, источники? Нет. Но документы как будто и не нужны. Дмитрий Галковский пишет так уверенно, будто сам присутствовал при сделке и лично слышал разговор Булгакова с Катаевым, был посредником и автором идеи или читал некий тайный протокол их встречи.

“Когда Булгаков принес рукопись Катаеву…”[1127] – начинает Галковский…

Стоп. А откуда мы знаем, что он ему рукопись принес? Ни Булгаков, ни Катаев такого не рассказывали.

“С Булгаковым был уговор, что будет стоять три фамилии и его фамилия из всех трех – самая важная”[1128]. “Думаю, Булгакову и Катаеву полагалось по 50 %, но Катаев из своей части процентов 10 % выделил «неграм»”, то есть Ильфу и Петрову.

Другой написал бы осторожно: “Предположим, Катаев принес рукопись”. Нет! О предположении, о сомнительной версии, о шаткой гипотезе, не подтвержденной ни одним документом, ни одной бумажкой, ни одним свидетельством, – говорится как о свершившемся факте.

Есть такое выражение: “Смелость хирурга не должна превышать его умения”. Смелость, даже дерзость исследователя – замечательное свойство. Но хорошо бы оно сочеталось с внимательностью, ведь фактические ошибки подтачивают доверие к автору. Только один пример: “В «Двенадцати стульях» Ницца превратилась в Рио-де-Жанейро”[1129], – пишет Галковский. Получается, он знает, что говорил Катаев Булгакову, но не знает, что в “Двенадцати стульях” никакого Рио-де-Жанейро нет и в помине. Об этой светлой мечте Остапа Бендера мы узнаём только из романа