2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

серебряных ведерках, обложенные льдом и накрытые салфетками, охлаждаются водка, вино, шампанское, нарзан, боржом”.[1088] Разливали и супы – борщ, суп-лапшу. А потом пошли бесконечные перемены горячего: рыба в белом соусе, шашлык, котлеты по-киевски, бифштекс по-деревенски, жареные цыплята и жареные индюшки… В дороге тоже кормили хорошо: сыры, копченые колбасы, икра, фрукты, шоколад, вина, коньяк.[1089]

Дело было, напомню, в голодном 1933-м, когда люди сдавали в Торгсин обручальные кольца и золотые коронки, чтобы купить немного муки.

“Мы не Достоевские – нам лишь бы деньги”[1090], – говаривал писатель Лев Никулин.

Молодой писательнице Елене Хоринской первый съезд советских писателей показался необычайным праздником. Всё было “роскошно и очень здорово”. Кормили делегатов в ресторане “недалеко от Дома Союзов”. Недалеко от Дома Союзов – и “Метрополь”, и “Националь”, и ресторан гостиницы “Москва”. Евгений Шварц уточняет: писатели бесплатно завтракали, обедали и ужинали, но за выпивку должны были платить.[1091]

Делегаты съезда могли в любое время заказать такси и “ехать куда угодно”. Нарядные девушки-секретарши снабжали писателей бесплатными билетами во все столичные театры, причем давали по два билета.[1092]

Но это редкие праздники. А как насчет жизни повседневной? Рестораны, хорошие квартиры, машины – всё это достояние немногих успешных писателей и драматургов. Но и простые литераторы пользовались льготами и привилегиями. Литературный труд давал заработок, но не привязывал к рабочему месту. Каждое утро миллионы рабочих и совслужащих отправлялись на фабрики и в конторы. А писатель мог утром никуда не спешить.

При постоянном дефиците бумаги государство и здесь не обделяло писателей вниманием и заботой. Каждый год Госплан выделял Литфонду от 3 до 16 тонн бумаги, но и ее не хватало. Потребность составляла 40 тонн ежегодно.[1093] Неэкономно работали товарищи.

В 1932-м столичных писателей прикрепили к московским поликлиникам. С 1935-го заботу о здоровье писателей взял на себя Литфонд, заключив договоры с поликлиникой 1-го МГУ и Санаторно-курортным управлением. Но равенства среди писателей и тут не было. Кого-то прикрепили к стационару наркомата здравоохранения, а двадцать писателей – “к санитарному управлению Кремля”[1094], кремлевской больнице. Медицинская помощь была бесплатной, лекарства тоже можно было получать бесплатно.

Литфонд располагал и собственной сетью домов отдыха. Кому-то путевку могли оплатить полностью, но часто писатели доплачивали, чтобы продлить отдых или поехать в санаторий вне очереди.

Как член Союза писателей, и Катаев пользовался этими привилегиями. Давно прошли времена, когда он носил френч, холщовые штаны и деревянные сандалии. Теперь это был элегантный господин, ведущий жизнь молодого повесы. Богатого молодого повесы.

“…Прибыл в новом костюмчике – конь, – писал о своем приятеле Михаил Зощенко. – В любом кармане у него деньги. Он усталой ручкой выгребает оттуда червонцы и кидает куда попало”. Остановился Катаев в гостинице “Европейская”, в то время одной из двух лучших в Ленинграде (вторая – “Астория”). Для навестившего его Зощенко Катаев сразу же “потребовал черноморских устриц. Жрет их ежедневно. <…> Конь от жирной пищи вовсе очумел. И от прежних девушек воротит морду <…>. Вообще дым стоит коромыслом”.[1095]

Такова уж была натура Валентина Петровича: он жил широко. Он и в старости с удовольствием вспоминал поездки в Ленинград весной еще не страшного, но тяжелого 1930 года: “Мы останавливались в «Европейской» или «Астории», занимая лучшие номера, иной раз даже люкс. Появлялись шампанское, знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые красавицы. Известный еще со времен Санкт-Петербурга лихач, бывший жокей, дежуривший возле «Европейской» со своим бракованным рысаком по имени Травка, мчал нас по бесшумным торцам Невского проспекта, а в полночь мы пировали в том знаменитом ресторанном зале, где Блок некогда послал недоступной красавице «черную розу в бокале золотого, как небо, аи… а монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви»”.[1096]

А ведь это было еще до эпохи настоящего благоденствия, когда писатели стали “привилегированным сословием”, когда они “пускали корни и обдумывали, как бы им сохранить свои привилегии”.[1097]

В середине тридцатых быт людей начал заметно меняться. Вместо старых толстовок и юнгштурмовок писатели надели приличные костюмы, сшитые из дорогой заграничной ткани. Ткань привозили из Парижа или покупали в Торгсине, а со второй половины тридцатых – в хорошем столичном универмаге, в том же ЦУМе. Ироничный и наблюдательный Илья Ильф заносил в записную книжку свои впечатления от происходящего вокруг. “Бал эпохи благоденствия. У всех есть дети, у всех есть квартиры, у всех есть жёны. Все собираются и веселятся. <…> За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей”.[1098]

Ильф и Петров на фотографиях 1930-х хорошо одеты, но, в отличие от Валентина Петровича, богатством никогда не кичились. Ильф даже обиделся, когда одна из читательниц предположила, будто он зарабатывает по тридцать тысяч в месяц. И всё же и они жили неплохо. Евгению Петрову даже Лос-Анджелес быстро надоел: “Хочу домой, в Москву. Там холодно, снег, жена, сын. Приходят симпатичные гости, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день читал газеты, пил хороший чай, ел икру и семгу. А котлеты! Обыкновенные рубленые котлеты! С ума можно сойти! Или, например, щи со сметаной или бефстроганов”.[1099] Тут и ностальгия по родине, и желание поскорее увидеть любимую жену. И всё же некоторые детали впечатляют: мало кто в Советском Союзе ел икру и семгу каждый день.

Разбогатевший (по скромным советским меркам, конечно) Петров регулярно посылал деньги своим тетям – Елизавете и Наталье. Если был в отъезде, то поручал отправить деньги жене[1100]: Елизавете Ивановне – в Полтаву; Наталье Ивановне – в поселок Игрень, что по соседству с Днепропетровском. Помогал им и старший Катаев.

Андре Мальро, приглашенный на Первый съезд советских писателей, удивлялся: как хорошо, как богато живут его коллеги в СССР, ведь “писатель – это не профессия”. И откуда в СССР так много людей, которые “ничем, кроме литературы, не занимаются, живут в особых домах, имеют дачи, дома творчества, санатории”?[1101] Не мог понять французский писатель: за что им такие привилегии?

Квартирный вопрос

Если с деньгами, костюмами, медицинским обслуживанием у советских писателей всё складывалось неплохо, то вопрос с жильем решить было непросто. Только с 1931-го по 1935-й население Москвы выросло на целый миллион. Строители не успевали возводить новые дома.

В первой половине тридцатых начали создавать писательские кооперативы. Писатель вносил половину суммы до начала или во время строительства, а оставшиеся 50 % выплачивал постепенно, уже вселившись в