2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

мог поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, не было темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания. Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть”.[1070]

Что верно, то верно. Но никто и не заставлял Олешу писать производственные романы. Не хочешь писать о строительстве какой-нибудь очередной гидроцентрали, о цементном или металлургическом заводе, – не пиши. Юрий Тынянов написал романы о Грибоедове (“Смерть Вазир-Мухтара”) и Кюхельбекере (“Кюхля”). Паустовский поехал в Карелию, чтобы подготовить очерк о Петровском заводе, а написал – повесть “Судьба Шарля Лонсевиля” о пленном офицере наполеоновской армии, что последние годы жизни провел в Петрозаводске.

Публика в Колонном зале Дома Союзов провожала Олешу бурными аплодисментами. Теперь он будет писать о советской молодежи, сказал Олеша. Советская страна – страна молодая, и он чувствует, как возвращается к нему молодость.

Это не просто слова. Именно в 1934-м Олеша написал сценарий для кинокартины “Строгий юноша”. Ее снял на “Украинфильме” в 1935-м режиссер Абрам Роом. Фильм должен был выйти на экраны в 1936-м, но премьера не состоялась.

“Строгий юноша” – шедевр режиссуры и операторского искусства. Гимн красоте и гармонии человеческого тела. Полуобнаженные юноши. Красавица Ольга Жизнева купается, кажется, совершенно нагой. Статуи обнаженных античных героев. Советские атлеты и сами выглядят как античные герои на фоне южной природы. Это снято еще до “Олимпии” Лени Рифеншталь. Но так ли хорош сценарий?

Титры: “Советская власть окружила вниманием известного хирурга Степанова”. Он живет в роскошном особняке, окруженном пышным южным садом. У него молодая жена. При нем живет и нахлебник, некто Федор Цитронов, немолодой, противный, обрюзгший. Пара Степанов – Цитронов – это новый вариант пары Андрей Бабичев – Николай Кавалеров. Богатый, талантливый, энергичный советский барин – и приживальщик, слабый, не приспособленный к жизни, питающийся объедками с барского стола. Советский атлет Гриша Фокин – новый вариант Володи Макарова из той же “Зависти”. Олеша не может выйти за пределы круга найденных тем и образов.

Герои говорят о чувствах и, как бы мы сейчас сказали, “традиционных ценностях”, которые то ли устарели, то ли всё же не устарели в советскую эпоху. Гриша составляет “Третий комплекс ГТО” – комплекс душевных качеств, которые “должен выработать в себе комсомолец”. После перечисления этих качеств один из героев восклицает: “Так ведь это буржуазные качества!” – “Нет, это человеческие качества”, – отвечает Гриша. Комсомолка Лиза поддерживает Гришу: “…раз теперь власти денег нет, значит, все эти чувства приобретают свою чистоту”. Вообще-то фраза – неуклюжая, протокольная. Зато Лизу сыграла совсем юная, прелестная Валентина Половикова[1071]. Она так естественна и хороша, что зрители могли бы слушать и набор цифр из телефонной книги в ее исполнении.

Фильм не вышел в прокат, но Олеша оставался востребованным автором. Еще в 1932-м он вернулся в газету “Гудок” и начал писать фельетоны. Но хватило его ненадолго.

“Правде” нужны были хорошие фельетонисты. На собрании сотрудников редакции 13 августа 1935 года обсуждали, кого можно пригласить. Рассматривали кандидатуры Афиногенова, Киршона, Славина. Кто-то назвал имя Олеши. “Пригласите его на совещание”, – сказал Мехлис. Но Кольцов отнесся к кандидатуре Олеши с сомнением: “Он не спорит, соглашается. А потом не идет. <…> Он говорит: Михаил Ефимович, в чем дело? Буду писать! Он обезоруживает”.[1072] Как работать с таким сотрудником?

И не по идейным причинам Олеша не писал для “Правды”. Он и раньше сочинял идейно выдержанную чепуху к очередной годовщине Октябрьской революции, разоблачал американских миллионеров, и в тридцатые не стал принципиальнее.

Деньги у него еще водились, и в ресторане и в буфете писательского Дома Герцена он был завсегдатаем:

“Прихожу в Дом Герцена часа в четыре. <…> Подхожу к буфету. Мне нравятся стаканчики, именуемые лафитниками. Такая посудинка особенно аппетитно наполняется водкой. Два рубля стоит. На буфете закуска. Кильки, сардинки, мисочка с картофельным салатом, маринованные грибы. Выпиваю стаканчик. Крякаю, даже как-то рукой взмахиваю. Съедаю гриб величиной в избу. Волшебно зелен лук. Отхожу.

Сажусь к столу.

Заказываю эскалоп.

Собирается компания.

Мне стаканчика достаточно. Я взбодрен.

Я говорю: «Литература окончилась в 1931 году»”.[1073]

Так дело в алкоголе? Если бы.

В советской литературе пьянство стало чем-то вроде профессионального заболевания. Во времена Хрущева прозаик и сценарист Виктор Конецкий пришел в гости к Вениамину Каверину. Автор “Двух капитанов” был очень рад ему, но оказалось, что выпить у Каверина нечего. Только спирт, который приносила медсестра, делавшая писателю уколы. Конецкий страшно удивился: это было совершенно нетипично для писательской среды.

Закладывалась эта алкогольная традиция в сталинское время. О запойном пьянстве Александра Фадеева ходили анекдоты. Якобы Сталин даже просил его проводить запой “ударно”, “по-коммунистически”, всего за три дня.

Любовь Олеши к выпивке, никогда не переходившая в алкоголизм, сама по себе не могла повредить его творчеству. Дело было в чем-то другом. Вот что Олеша писал в 1934 году актрисе Зинаиде Райх, жене Всеволода Мейерхольда: “В последние годы у меня в душе большой непорядок в творческом смысле. Мне очень трудно, поверьте мне. Мне не удается работа, иногда мне кажется, что уже никогда я не смогу писать. <…> Я теперь болен страшной болезнью: мне кажется, что всё, что я пишу, – я пишу плохо”.[1074]

Пожалуй, он был прав. Аркадий Белинков скрупулезно подсчитал, сколько Олеша напечатал в “годы молчания”. В 1935 году – 87 000 знаков, то есть чуть больше двух авторских листов. Это около 50 машинописных страниц за год, чуть больше четырех страниц в месяц. Конечно, это очень мало, если учесть, что Олеша ничем больше в жизни не занимался, нигде не работал. В следующем году он написал и напечатал больше – почти три авторских листа: около 70 машинописных страниц, меньше шести страниц в месяц. Тоже мало. В 1937-м – рекорд: почти 6,8 листов – 163 страницы, в месяц – 13 страниц. Немного, но кое-что. Правда, в следующем 1938-м напечатано чуть больше листа за весь год, две страницы в месяц! В 1939-м – меньше листа, в 1940-м – чуть больше, в 1941-м – ничего.[1075]

И всё же это не полное молчание. Олеша публиковался в разных изданиях, но публикации эти – такого рода, что читатели их не заметили или постарались не заметить.

Вот как он писал для