2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

имя романом из жизни мороженщиков “Пни и колдобины”. Однажды он неосторожно вошел в один из кабинетов писательского Дома Герцена: “Самообложенский не знал еще того правила, что нельзя входить в комнату, где собралось больше четырех писателей. Обязательно куда-нибудь выберут”. Его выбрали вице-президентом “комиссии по установлению единого образца писательской членской книжки”.[1046] К концу дня он “состоял уже в пятнадцати комиссиях”. Так у прозаика началась новая жизнь. Запасы бумаги, полученные в Гослитиздате “для творческих надобностей”, разошлись на протоколы. Свой новый роман Самообложенский пишет тоже в форме протокола заседания. Писателя-чиновника ждет успех – его назначают начальником канцелярии.

Первый съезд советских писателей открылся 17 августа 1934-го в Колонном зале Дома Союзов. Он продолжался 16 дней. С докладами и содокладами выступали политики и писатели, представители республиканских писательских организаций. Слова об “инженерах человеческих душ” кочевали из доклада в доклад.

Катаев, Ильф, Петров были делегатами этого съезда и стали членами Союза писателей. Катаева даже избрали в ревизионную комиссию, но ни в президиум, ни в правление союза он не попал. Ильф и Петров тоже должностей не получили.

Колонный зал был украшен портретами классиков русской и мировой литературы. Юрий Олеша и Валентин Стенич иронизировали:

Так, например, всех огороша,

Нам факт явился, как во сне —

На кафедре – Толстой Алеша,

Толстой же Лева – на стене.

Но величаво, в блеске зала

Стена бессмертная молчала,

Лишь кое-кто из-под седин

На стихший зал смотрел сурово.

На Ильфа – хмурился Щедрин,

И Салтыков – на Е. Петрова.[1047]

Председателем Союза писателей стал, разумеется, Горький. В президиум вошли успешный тогда драматург Александр Афиногенов, основоположник жанра производственного романа Федор Гладков, Леонид Леонов, писатель-большевик Александр Серафимович (на улице его имени уже несколько лет стоял элитарный дом правительства – Дом на набережной), живой классик Михаил Шолохов, будущий любимец Сталина Александр Фадеев, писательница и драматург (должны же в президиуме быть и советские женщины) Лидия Сейфуллина, вездесущий Илья Эренбург и Николай Тихонов, некогда талантливый поэт, дошедший “великим канцелярским шляхом” до высоких постов в литературном аппарате.

В президиум или уж наверняка в правление Союза писателей мог бы войти Эдуард Багрицкий, доживи он до августа 1934-го. Его позднее творчество хорошо вписывалось в советскую литературу. Критика хвалила “Думу про Опанаса”. Восхищаться комиссаром Коганом было еще можно и даже нужно. Но из-за обострившейся астмы поэт в последние годы редко бывал на публике. Он постарел, поседел и напоминал Меншикова в Березове с картины Сурикова.[1048] В феврале 1934-го Багрицкий умер от тяжелого гриппа и осложнений астмы. Некрологи напечатали “Правда”, “Комсомольская правда”, “Литературная газета”.

Молодой и перспективный член ЦК Александр Щербаков стал оргсекретарем союза, хотя на писательском съезде ему не понравилось. Он пробыл там всего полчаса и ушел: “Тошно”. Так и записал в дневнике.[1049]

Звездой первого съезда неожиданно оказался Борис Пастернак. Его и ругали, конечно, за ошибки, но и хвалили. 39 раз упоминается его имя в стенограмме съезда. Николай Бухарин назвал Пастернака “одним из замечательнейших мастеров стиха в наше время”, который написал “ряд глубокой искренности революционных вещей”.[1050] Бывший рапповец Алексей Сурков сказал, что “огромный талант Б. Л. Пастернака развернется по-настоящему только на огромном богатом и ярком материале нашей революции”.[1051]

На этом съезде не было и даже теоретически не могло быть Анны Ахматовой и Михаила Булгакова. Или могли быть? Напишет же в 1939-м Михаил Булгаков пьесу о революционной юности Сталина. При всём его презрении к советским писателям – отказался бы он от вступления или нет? Ахматова в 1940-м не отказалась. Ее и в Союз примут, и печатать начнут.

Союз писателей стал своеобразным департаментом литературы, где роль чиновников исполняли сами писатели. Правление созданного в этом же 1934-м Литфонда СССР тоже назначалось Союзом писателей.

В руководстве нового союза оказалось много бывших рапповцев. Киршон и Авербах к власти больше не вернутся, но после смерти Горького (1936) руководство Союзом писателей перейдет к бывшему рапповцу Ставскому, а в 1939-м секретарем Союза писателей станет Александр Фадеев, тоже один из руководителей РАППа. Нормой станут доносы, притом доносы публичные. Пример подавал Максим Горький. Вот что писал автор “Жизни Клима Самгина” в газете “Правда” от 14 июня 1934 года, накануне Съезда писателей: “…на характеристике молодого поэта Яр. Смелякова всё более и более отражаются личные качества поэта Павла Васильева. Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это – враг. Мне известно, что со Смеляковым, Долматовским и некоторыми другими молодыми поэтами Васильев дружен, и мне понятно, почему от Смелякова редко не пахнет водкой, и в тоне Смелякова начинают доминировать нотки анархо-индивидуалистической самовлюбленности, и поведение Смелякова всё менее и менее становится комсомольским”.[1052]

Еще 16 июля 1933 года на заседании оргкомитета по подготовке съезда советских писателей поэт Никандр Алексеев возмущался мягкостью “Литературной газеты”: почему она не дала “большой выстрел” по Николаю Заболоцкому? “Мы получили 2-й и 3-й номера ленинградской «Звезды», где напечатаны «Меркнут знаки зодиака» и поэма о земледелии. <…> Коммунисты задали себе вопрос: почему появляются такие вещи? Прямо штукарство, прямо открытая контрреволюция”.[1053]

В записных книжках Ильфа есть слова о композиторах, которые писали доносы друг на друга на нотной бумаге.[1054] Пожалуй, писатели ни в чем не уступали композиторам. Недовольны были даже Горьким. Лично Алексея Максимовича критиковать было трудно и, пожалуй, небезопасно. Тогда начались жалобы на его окружение. Возможно, небеспочвенные. Мариэтта Шагинян писала председателю Совнаркома Молотову: “Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горькому монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых[1055], во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка «сживают со свету». Такое положение дальше нетерпимо”.[1056]

Зато плодились писатели, которых советская (рапповская и пострапповская) критика превращала в живых классиков. На теме коллективизации вырос Федор Панфёров, автор романа “Бруски”, – его книга понравилась Сталину. С 1931-го и до середины 1950-х Панфёров работал главным редактором журнала “Октябрь”. “Бруски” несколько десятилетий изучали студенты филологических факультетов.

Понятие “советская литература” гораздо шире понятия “литература русская”. Особое место в советской литературе заняли писатели украинские, белорусские, грузинские, армянские. Их включали в делегации по специальной квоте. В апреле