2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

ушла уже в Париже. В записях Петрова всё чаще появляются жесткие отзывы о французской жизни. Стоило показать, что ты турист, развернуть, например, карту города, как тебе тут же совали порнографические открытки и начинали “нелегальным шепотом предлагать разные гадости”.[1032] В метро сыро, как в бане, на стенах фашистские лозунги[1033] – и во Франции нашлись свои ультраправые. “Ужасный квартал, где живут арабы”. Петров открыл для себя “мрачный и грязный Париж, похожий на Неаполь, но хуже (в смысле климата)”.[1034] В Руане нашел “средневековое великолепие” и средневековую же нищету: узкие улочки, грязные дворы…

27 ноября Евгений Петрович поднялся по винтовой лестнице на смотровую площадку Триумфальной арки. Можно было за деньги подняться на лифте, но Петров решил сэкономить и преодолел все 284 ступеньки. Он смотрел на город, на расходящиеся от площади Этуаль улицы, по которым “вертко движутся автомобильчики. Легкий туман поднимается наверх, закрывая некоторые далекие кварталы”. Рядом пожилая хромая женщина как-то странно вглядывалась вдаль, и Петров решил, что она может броситься вниз. Недавно он видел, как эта женщина плакала у могилы Неизвестного солдата. Обошлось. Но странное, зловещее предчувствие не покидало. “Лишний раз убедился в том, что безумно боюсь высоты”[1035], – записал Петров. Будто какой-то ангел-хранитель предостерегал его.

15 января Ильф и Петров покинули Францию. На день остановились в Берлине, чтобы получить небольшой гонорар, 17-го приехали в Варшаву. Именно в Польше у Ильфа и Петрова был настоящий успех. Визит их в Западную Европу вряд ли был особо замечен. Зато в Польше о них писали газеты[1036], их приезд стал событием. Им показали и первую экранизацию “Двенадцати стульев” (режиссер Михал Вашиньский) с популярным комическим актером Адольфом Дымшей в роли Остапа Бендера. Ильфу и Петрову фильм не понравился, понравился только Дымша-Бендер.

Много лет спустя, в 1960-м, на московских гастролях Дымша рассказывал советскому журналисту Максу Поляновскому о своих встречах с Ильфом и Петровым в далеком уже 1934 году. По словам Дымши, “каждый час их пребывания был расписан”.[1037] Но он всё же пригласил Ильфа и Петрова в театр миниатюр “Морское око”. Во время представления Дымша “повернулся к ним и тихонько свистнул. Петров ответил тем же”. Зрители удивились. Тогда актер обратился к публике: “Это я пересвистываюсь с нашими дорогими гостями, знаменитыми советскими писателями, авторами книги «Двенадцать стульев» Ильфом и Петровым”.

Ильфа и Петрова пригласили на сцену. Ильф упирался, он так и не привык блистать на публике. Петров чувствовал себя комфортно. “Ну и аплодировали же в тот вечер!..”[1038] – вспоминал Адольф Дымша.

Так завершилось первое совместное путешествие Ильфа и Петрова в Европу. Утром 23 января поезд привез их в Москву.

Союз писателей

“– Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

– Три тысячи одиннадцать человек, – вставил кто-то из-за угла”.

Михаил Афанасьевич Булгаков не преувеличивал. Еще во времена РАППа появился призыв “Ударники – в литературу”. И рабочие-ударники, а заодно и не рабочие, и не ударники пошли в литературу. Итоги впечатляли. В одной только Московской ассоциации пролетарских писателей было 2000 человек.[1039] Имена большинства неведомы не только современному читателю – они и в начале тридцатых были мало кому известны. Литературный путь многих ограничивался публикацией нескольких рассказов или стихотворений. Зато страна кишела писателями. Что было с ними делать? Всех принять в Союз советских писателей? Работа над его созданием и организацией первого писательского съезда шла как раз в это время.

Леонид Леонов разумно полагал, что Союз писателей должен быть чем-то вроде элитарного писательского клуба, куда будет открыт доступ лишь мастерам. Мариэтта Шагинян, наоборот, выступала против элитарности. Пусть появится “массовый производственный союз”, где писатели будут делиться на “ударников” и “не ударников”.[1040]

Сталин считал, что писателей должно быть много. Мол, социалистическое строительство приведет к “огромному росту числа писателей”: “Писатели пойдут, как плотва”.[1041] Видно, вспомнил принцип гегелевской диалектики: переход количества в качество.

Во главе оргкомитета, а потом и во главе союза поставили Максима Горького. Сначала его участие было формальным – Горький окончательно переехал в Советский Союз только в 1932-м, окончив работу над романом “Жизнь Клима Самгина”. Этим романом завершается его творчество, словно писатель исполнил свое жизненное задание. Однако умирать Алексей Максимович не собирался. Напротив, очень хотел продлить жизнь, интересовался возможностью научно обоснованного бессмертия. Часто гостил у него доктор Алексей Замков, создатель гормонального препарата гравидана, изготовленного из мочи беременных женщин. Горький стал большим поклонником терапии доктора Замкова. Кирпотин “слышал от многих: иногда гостям Горького вкатывали в ягодицы порцию гравидона (так в тексте. – С. Б.)”.[1042] Считалось, что этот препарат значительно повышает физическую и умствую активность, излечивает мужчин от импотенции и увеличивает “творческий потенциал у художников, писателей, артистов”. Рассказывают, что жена доктора Замкова, знаменитая Вера Мухина, “делала себе инъекции гравидана по несколько раз в сутки, что помогало ей усиленно работать над громадными монументами”.[1043]

В глазах современников Горький был почтенным старцем, хотя в 1934-м ему исполнилось только шестьдесят шесть лет. Он был умен и расчетлив, от линии партии не отступал: понимал, что на самом деле литературой руководит не он.

Курировать Союз писателей должен был представитель партии. Каганович и Жданов пригласили к себе молодого (33 года), но уже высокопоставленного сотрудника ЦК Александра Щербакова. Сын рабочего из подмосковной Рузы, свою блистательную партийную карьеру он начал в 1920-х. Его считают человеком Жданова. Жданов сказал своему протеже: “«…мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. <…> Мы вас хотим послать секретарем Союза писателей». Тут действительно я обалдел”[1044], – записал Щербаков в дневнике. Он сопротивлялся всеми силами, но в дело вступил сам Вячеслав Михайлович Молотов – пришлось Щербакову подчиниться партийной дисциплине.

К работе над подготовкой съезда привлекли многих писателей, часто “на общественных началах”, то есть без оплаты. Даже Валентину Катаеву пришлось поработать. Его выбрали в группу “для изучения состояния литературы” братской Украины под руководством Александра Фадеева. Ильфа и Петрова определили в группу, которая должна была изучить состояние татарской литературы, хотя они в ней совершенно не разбирались.[1045]

Еще за год до этих событий Ильф и Петров написали рассказ о превращении литературы в департамент, а писателя – в чиновника. Он называется “Великий канцелярский шлях”.

Писатель Самообложенский сделал себе