2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

перевозя богатых путешественников с континента на континент. Это был трехтрубный гигант, но третья труба исполняла роль чисто декоративную. Ильф и Петров могли прежде видеть его только на фотографиях, целиком не увидели и теперь: поезд подавали прямо в здание морского вокзала, пересадка из вагона на корабль проходила в закрытом помещении, лифт поднимал путешественников на нужную палубу. Мальчик-лифтер “в красной куртке с золотыми пуговицами изящным движением нажал красивую кнопку”. Но вместо того чтобы подняться на два этажа, они спустились на три и услышали “мучительно знакомую фразу, произнесенную, однако, на французском языке: «Лифт не работает»”.[1155] Пришлось подниматься по широкой, застеленной светло-зеленым ковром лестнице, которая была бы уместна в хорошем доме, а не на корабле. Да и сама “Нормандия”, как вскоре убедились путешественники, напоминала не судно, а большой роскошный отель с видом на океан. Небольшая качка чувствовалась только во время шторма, который им довелось пережить дважды. Но Ильф оказался нечувствителен к морской болезни, а пароход[1156] с легкостью выдерживал испытание штормом: “«Нормандия» раскачивалась медленно и важно. Она шла, почти не уменьшив хода, уверенно расшвыривая высокие волны, <…> и только иногда отвешивала океану равномерные поклоны. Это не было борьбой мизерного создания человеческих рук с разбушевавшейся стихией. Это была схватка равного с равным”[1157], – писали Ильф и Петров. Во всех подробностях они рассказывали читателям “Правды” о путешествии на этом прекрасном корабле, не упомянув лишь одной детали: главным конструктором “Нормандии” был русский эмигрант Владимир Юркевич.

Друзья ехали так называемым туристическим (вторым) классом, но многие каюты первого класса пустовали (не сезон), и им разрешили занять “громадную”, обшитую деревом каюту первого класса. Потолок высокий – “как в метро”[1158], две широкие деревянные кровати, кресла, столы, умывальник, душ, туалет. Множество плечиков в стенном шкафу, но большинство вешалок осталось незанятыми: у Ильфа и Петрова было только по одному костюму.

Для 350 человек, которые вместе с Ильфом и Петровым ехали в туристическом классе, были салоны, столовая, гимнастический зал, бары, курительные комнаты. Но всё меркло перед роскошью первого класса: его пассажиры купались в бассейне, гуляли по зимнему саду, для детей был особый детский ресторан, детские комнаты. А еще театр на 400 мест, универсальный магазин, рестораны – всё это “прямо-таки неприлично” роскошно.[1159] “Очень много золота, цветной кожи, красивых металлов, шелков, дорогого дерева, великолепного стекла”.[1160] Петрову “Нормандия” показалась настоящим городом.

4 октября для пассажиров “Нормандии” устроили торжественный ужин.[1161] Ильф называет его “гала-диннер”. А на следующий день устроили что-то вроде концерта. Играл оркестр, две девушки из публики попробовали “блеснуть” и развлечь народ песенками и танцами, но музыкальному Петрову очень не понравилась эта “мелкобуржуазная самодеятельность”.

Помимо самодеятельности, досаждала вибрация: в конструкции “Нормандии” оказался изъян. Никто лучше Ильфа и Петрова не описал это странное состояние, которое преследовало их все дни и ночи океанского путешествия: “Дрожали палубы, стены, иллюминаторы, шезлонги, стаканы над умывальником, сам умывальник. Вибрация парохода была столь сильной, что начали издавать звуки даже такие предметы, от которых никак этого нельзя было ожидать. Впервые в жизни мы слышали, как звучит полотенце, мыло, ковер на полу, бумага на столе, занавески, воротничок, брошенный на кровать. Звучало и гремело всё, что находилось в каюте. Достаточно было пассажиру на секунду задуматься и ослабить мускулы лица, как у него начинали стучать зубы. Всю ночь казалось, что кто-то ломится в двери, стучит в окна, тяжко хохочет”.[1162]

Из-за этого недостатка “Нормандию” после первых 10 рейсов поставят на ремонт. Заменят винты – и вибрация исчезнет. Рейс Ильфа и Петрова был как раз десятым. Возвращаться в Европу в конце января 1936 года они будут на старом английском пароходе “Majestic”, тоже роскошном.

А пока – только 7 октября 1935 года. Палуба завалена чемоданами и саквояжами пассажиров. За кормой кружатся чайки. Небоскребы Нью-Йорка подымаются “прямо из воды, как спокойные столбы дыма”. В “солнечном дыму” блестит стальными гранями “Empire State Building”, в то время – самое высокое здание на земле.

От Мефистофеля до мистера Пиквика

Максим Горький назвал Нью-Йорк “городом желтого дьявола”. У Ильфа в первый же день возник схожий образ: “сатанинский город”. И одно из первых впечатлений – пар, который пробивался из люков над трассой Сабвей: “Мы долго не могли понять, откуда этот пар берется. Красные огни реклам бросали на него оперный свет. Казалось, вот-вот люк раскроется и оттуда вылезет Мефистофель и, откашлявшись, запоет басом прямо из «Фауста»: «При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен»”[1163], – это, скорее всего, написал меломан Петров.

Америка между тем им понравилась. Ильфа и Петрова здесь знали, романы об Остапе Бендере были давно переведены и прочитаны. Они встретят американского политика (бывшего кандидата в губернаторы Калифорнии), который хохотал над “Золотым теленком”. В Гарварде Ильфу и Петрову устроят встречу с американскими журналистами и писателями. Они получат гонорары с американских изданий “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”, в Голливуде им закажут сценарий художественного фильма. Правда, повторится парижская история: сценарий будет повествовать об американской жизни, которой оба советских писателя не знали. Но им заплатят аванс – 650 долларов.[1164] Новенький “Форд” “благородного мышиного цвета”, который они купят для путешествия по США, обойдется им всего в 572 доллара.

Наконец-то Ильф и Петров располагали и деньгами, и свободой, правда, ограниченной двумя обстоятельствами. Во-первых, они плохо знали английский. По дороге из порта в гостиницу шофер несколько раз оглядывался и переспрашивал адрес: “Как видно, его волновал английский язык, на котором мы объяснялись. Иногда он посматривал на нас поощрительно, и на лице у него было написано: «Ничего, не пропадете! В Нью-Йорке еще никто не пропадал»”[1165], – вспоминали Ильф и Петров.

В отеле долго не могли объяснить горничной, чего от нее хотят. Они привыкли, что в европейских гостиницах прислуга сама застилает постель. Но горничная-негритянка смотрела на советских постояльцев со страхом, а от их объяснений ее испуг только увеличивался. Уж не знаю, что она себе вообразила, вслушиваясь в непонятные слова двух еще молодых белых мужчин.[1166] Ильф начал было брать уроки английского, но к своим способностям относился трезво, даже скептически, на большие успехи не рассчитывал – слишком “неусидчив”.

Другое обстоятельство – контроль советских спецслужб. Ильф и Петров считались людьми надежными, иначе бы их в такую командировку не послали. Дома у обоих остались любимые жены, да еще и с маленькими детьми: Пете