Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

признания, но на верное исполнение Божественного призвания вопреки всем внешним препятствиям и внутренним сомнениям. Она выражается не столько в громких словах, сколько в последовательных действиях, не столько в одноразовых героических поступках, сколько в ежедневной верности призванию перед лицом искушений, гонений и житейских тревог.

Ложная надежда

Блуждание во тьме рукотворных доктрин

В мрачных чертогах человеческой религиозности, где Голгофский свет едва пробивается сквозь завесу предания, душа скитается среди призрачных образов спасения. Не на хрупкой ладье собственных дел, не на зыбучих песках человеческих заслуг, но на незыблемом основании Голгофской жертвы утверждается подлинная уверенность христианина.

Поразительно, с какой настойчивостью падший человеческий разум уклоняется от простоты благодати, словно ослепленная бабочка, бьющаяся о погребальные фонари измышленных культов! Весы, на которых взвешиваются дела, – этот образ, похищенный из египетского Книги мертвых, словно ржавый якорь, тянет корабль веры на дно самоправедности. Воистину, нет ничего нового под солнцем! Языческие культы, погребенные под развалинами древних цивилизаций, восстают из праха, облачаясь в христианские одежды.

Православное предание часто представляет веру как личную добродетель человека, одно из многих добрых дел, которые могут повлиять на его посмертную судьбу. Эта точка зрения наглядно иллюстрируется в рассказе одной монахини о своем посмертном опыте монахиня Сергия (Клименко):

«В январе 1924 года я болела тяжелым воспалением легких… На восьмой день болезни я видела сон или видение…

Мы пошли дальше, и вдруг наш путь преградили весы. На одну чашу беспрерывным потоком падали мои добрые дела, а на другую с сухим треском сыпались пустые орешки. Они только ударяли по левой чашке весов, но, несмотря на это, пустая чаша перевешивала полную. В их треске звучала злая насмешка надо мной: эти пустые орешки изображали собой самоуслаждение, сопутствующее моим добрым делам, тщеславие, их обесценивающее.

Пустые орешки перевесили…

Первая чаша взлетела высоко. Я стояла безответная, убитая, осужденная…

Вдруг на правую чашу упал кусок пирога (или торта) и перевесил. Словно кто-то в долг дал мне, но что дал – я не поняла. Возможно, это были чьи-то молитвы. Весы исчезли, путь опять был свободен».

Душещипательное повествование монахини, представшей перед весами загробного суда, обнажает бездну духовного неведения. В этой мрачной картине посмертного бытия нет места Крови Агнца, нет упоминания о заместительной жертве Христа, нет даже намека на оправдание верой! Подобно древнему египтянину, трепещущему перед Залом двух Истин, где сердце его будет взвешено на весах Маат, христианка двадцатого века предстает перед загробным судилищем, где орешки тщеславия перевешивают чашу добрых дел. И спасается она не искупительной Кровью Христа, но неведомым «куском торта», который отождествляется с «чьими-то молитвами».

Какая чудовищная пародия на евангельское спасение! Какое зловещее искажение апостольского благовестия! Подобно тому, как сухая ветвь, отломленная от живого древа, становится пищей огня, так и христианство, отделенное от своих библейских корней, превращается в причудливую смесь языческих представлений, облеченную в христианскую терминологию.

Этот «опыт» монахини – не просто случайное заблуждение, не единичный случай духовной аберрации, но симптом системного богословского недуга. В нем, как в капле воды отражается океан, проявляется фундаментальное непонимание природы оправдания. Эта современная вариация средневековых «мытарств Феодоры» – не периферийное явление, не маргинальное суеверие, но доктрина, проповедуемая с амвонов, навязываемая с монастырских клиросов, превозносимая в благочестивых беседах.

И разве не поразительно, что в этом «видении» мешочек с заслугами «старца» столь органично вписывается в загробную экономику спасения? Словно перенесенные из лавки средневекового торговца индульгенциями, эти «духовные монеты» циркулируют в мрачной тени мытарств. Мы злорадно указываем на католические индульгенции, клеймим западные заблуждения, но разве не те же самые корыстные механизмы действуют в системе «сорокоустов», «афонских молитв», «поминаний на святых местах»? Разве не тот же самый торг спасением вершится под сенью святых алтарей?

Еще более удручающе, что эта коммерциализация спасения находит свое выражение в изощренных формах «молитв по соглашению», где тарифы варьируются в зависимости от «силы» молитвенных мест. И разве не кощунственно, что наивысшую цену имеют молитвы, возносимые в Иерусалиме, где некогда был вознесен на крест Тот, Кто однажды и навсегда совершил искупление, не нуждающееся ни в каких дополнениях?

Подобный взгляд на спасение, зиждущийся на зыбких песках человеческих заслуг, не просто противоречит священным глаголам Писания – он ввергает душу в бездну мучительного самообмана, где тени мертвых дел заслоняют животворящий свет Голгофы. Спасение – сей драгоценный бисер, сокрытый в предвечных глубинах Божественного милосердия – есть не иное что, как незаслуженный дар благодати, который душа, изможденная грехом и изъязвленная проклятием, принимает трепетными перстами веры. Подобно тому, как утопающий хватается не за собственные заслуги, но за протянутую руку спасителя, так и грешник обретает жизнь, вверяя себя искупительной жертве Христовой.

Титаническая попытка восхождения к Божественным высотам по хрупкой лестнице собственных усилий есть не что иное, как призрачная иллюзия самооправдания, увлекающая душу в бездонные пропасти духовной погибели. Словно изможденный путник, бредущий по безводной пустыне за миражом оазиса, самоправедная душа изнемогает в тщетных усилиях достичь недостижимого, заслужить незаслуживаемое, стяжать нестяжаемое. Только очистительный огонь веры в искупительную жертву Агнца, закланного от создания мира, имеет силу расторгнуть адамантовые оковы греха и даровать душе тот животворящий нектар вечной жизни, который струится из пронзенного ребра Спасителя.

Языческая надежда

А вот примеры пустой надежды, ложного, языческого упования, вот одна из молитв св. Николаю:

«О, великий заступник, архиерей Божий, преблаженный Николай, который осветил чудесами тех, которые находились под солнцем, явись скорым слушателем тех, которые тебя призывают, их же постоянно предупреждаешь и спасаешь, и избавляешь от любых бед, от Бога данной тебе чудес и даров благодатью!»

Вот еще одна:

«О преискусный и предивный чудотворец, скорый помощник, горячий заступник, пастырь предобрый, спасающий словесное стадо от всяких бед! Тебя прославляем и тебя величаем, как надежду всех христиан, источник чудес, защитника верных, премудрого учителя, алчущих питателя, плачущих веселие, нагих одеяние, болящих врача, по морю плавающих кормчего, пленников освободителя, вдов и сирот питателя и заступника, целомудрия хранителя, младенцев кроткого воспитателя, старых укрепление, постников наставника, трудящихся упокоение, нищих и убогих изобильное богатство».

Обратите внимание на это кощунство: «надежда всех христиан» не кровь Христа, а Николай. Он же является «источником чудес». Источником, ни много ни мало. Когда Павел писал «Мы спасены в надежде» пророчески предвидел как раз Николая. Добавьте сюда фразу Дамаскина: «Святые суть боги» и вы получите искомую конструкцию из Исаии:

на куске дерева

изображается «человека красивого вида»,

идолопоклонник «поклоняется (προσκυνοῦσιν) ему»,

«повергается перед ним и молится ему, и говорит: “спаси меня, ибо ты бог мой”».

Авв. 2:19–20 «Что за польза от истукана, сделанного художником,