Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

одну минуту. Отмечу честную реалистическую деталь: поручик растрепал волосы своей скоротечной жертве. Это можно объяснить желанием продемонстрировать невероятный накал чувственного исступления.

В Нижнем Новгороде поручик пересаживается на пароход. Там он присмотрел беременную женщину, муж которой проводит все время за карточным столом. Нагурский отрабатывает обязательную, знакомую нам программу:

«Поручик улыбался, выразительно звенел шпорами и шевелил усами, а молодая женщина притворно хмурила брови».

Следует приглашение посмотреть замечательный альбом в каюте поручика:

«От него пахло такими хорошими духами, голос его был так мягок, и китель облегал его талию и плечи с таким изяществом, что у молодой женщины на минуту исчез страх.

– Смотрите же, – сказала она, вставая, и погрозила ему пальцем, – я согласна только на одну минуту, никак не больше».

Молодая женщина проявляет мистическую проницательность по поводу сакраментальной одной минуты – времени кроличьей активности Нагурского. Обессиленный соблазнитель пытается забыться во сне, который не приносит ему облегчения:

«Всю ночь Нагурскому снились плачущие женские лица с умоляющими ангельскими глазами, и ручьи слез образовали целое море, в котором он боялся замочить кончики своих тонких лайковых ботинок. Это море обступило его со всех сторон, и он стоял на каком-то странном телесно-розовом, живом и мягком островке, давил его каблуками и все старался сообразить, что это под ним такое. Догадавшись, он пришел в омерзение и ужас и проснулся».

Называть подобное порнографией – означает не понимать ее природы как таковой. Тем не менее в русской критике нулевых годов прошлого века активно развернулась полемика вокруг «нашествия порнографии». Писались и издавались настоящие трактаты, посвященные животрепещущей проблеме. Сегодня имя Григория Семеновича Новополина (Нейфельда) ничего не скажет читателю. Родившийся в 1873 году в Екатеринославле, Новополин принадлежал к числу многочисленных провинциальных журналистов самых передовых взглядов. В начале прошлого века он сотрудничал с крупной газетой «Вестник юга», которая издавалась в его родном городе. Из-под его пера выходили статьи о литературе и о прогрессивной общественной мысли. Известность к Новополину приходит после выхода в 1909 году фундаментальной работы «Порнографический элемент в русской литературе». Уже многое объясняют слова на второй странице книги – неожиданные для предполагаемой тематики исследования: «Посвящается памяти Николая Константиновича Михайловского». Что общего между солидным критиком-народником, создателем оригинальной теории социального прогресса и порнографией? Формально ничего. Но это поверхностное суждение разбивается стройной социологической концепцией бытования порнографии в русской литературе. Новополин отмечает: рассвет порнографии приходится на период торжества реакции после подавления первой русской революции:

«Последние годы – годы исключительных побед декаданса. Эстетизм, демонизм и порнография прочно утвердились в журналистике и широкой струей ворвались в художественную литературу. И хотя, вопреки уверениям некоторых критиков, искусство уже перестало быть трибуной декаданса, хотя его звезды уже несколько потускнели, смятение, вызванное им, еще не улеглось, и недавно только мы были свидетелями бескровной жертвы, принесенной на его алтарь».

Ради объективности исследователь признает, что «элементарные частицы» порнографии присутствовали и ранее, но они не оскверняли того главного, чем жила отечественная словесность:

«Еще недавно на улице порнографии был праздник. Грязные ее волны поднялись на поверхности русской литературы и грозили замутить ее чистые воды. С этим фактом можно было мириться или не мириться, можно было его приветствовать или бороться с ним, но не признать его не было возможности. Так он бил в глаза своей резкостью. Еще недавно ютившаяся на задворках русской печати, совершенно забытая критикой, прятавшаяся от света, идол маленькой кучки сытой молодежи и жаждущих острых ощущений стариков, звезда порнографии высоко поднялась на чистом горизонте русской литературы. В ее лучах начали тонуть настоящие звезды русского слова. Критика ею занималась, a внимание читающей публики росло с каждым днем».

Кто же не давал воссиять звезде русской порнографии, кто буквально собой отражал губительные лучи нравственного оскудения и разложения? Новополин называет имена, знакомые каждому гимназисту прошлого и некоторым студентам-филологам настоящего:

«Принципиальные основы страстотерпцев русской литературы и русской критики – Полевого, Надеждина, Белинского, Майкова, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Михайловского, становятся уже достоянием массы. Рожденные в муке творческой мысли, они носят на себе печать святости и необычайного подъема мысли. Порнография и порнографический элемент, низводящие литературу до служения низменным инстинктам человека, срывающие с нее ореол святости, сводящие ее с высокого пьедестала на самое дно животной жизни, в самый смрад человеческого существования, становились поперек дороги идейным основам новой русской критики, пропитанной этическими идеалами. И вот почему каждый раз когда они встречаются на пути новой критики, то это вызывает страстное негодование и страстную негодующую оценку».

Выдвинутый тезис по всем правилам науки требует подтверждения. И оно есть у Новополина. Когда еще силы реакции наступали на этические идеалы, созданные страстотерпцами русской литературы и критики? В годы, когда было разгромлено движение народовольцев. И, по всем правилам социологии, тогда должен также был наблюдаться подъем порнографии. Автор его зорко отмечает:

«Наступают восьмидесятые годы. После непродолжительного колебания реакция удушливым кошмаром окутывает всю русскую жизнь. В ее чаду начинает гибнуть все светлое в стране; от ее ядовитых испарений никнут всходы русской интеллигенции, гаснет энергия самых закаленных бойцов, обесцвечивается все яркое, сильное, индивидуальное. На ее гнилостной почве, окутанной удушливыми газами, начинают появляться всходы политического и социального индифферентизма, повального ренегатства и предательства. И вместо литературы идейной является вновь на сцену эротизм и порнография, но уже не как единичное явление, и не только в лице, хотя бы и талантливого, но все же низкопробного пасквилянта Буренина и скромного по таланту Морского. Восьмидесятые годы выдвигают целую плеяду истинных дарований, в произведениях которых порнографический элемент начинает преобладать; наступает настоящая весна порнографии».

Автор рисует впечатляющую картину проникновения порнографии в творчество писателей, которые до этого соответствовали самым строгим прогрессивным критериям. Увы, нездоровая лихорадка захватила даже знакомую нам Августу Даманскую. Речь идет о рассказе «Однажды», напечатанном в № 7 журнала «Образование» за 1908 год. Новополин мастерски нагнетает:

«Рассказчик идет к известному адвокату от “хорошей женщины из ссылки передать благодарный поклон”».

Хорошо? Да. Прогрессивно? Несомненно. Ничего не предвещает беды:

«Рассказчик застает жену. Он ее аттестует, как славную женщину, славную мать. На глазах его разыгрывается идиллия: ватага красивых жизнерадостных детишек врывается в комнату. “Дети бросились к матери. Зазвенели, залепетали. И она быстро и порывисто обнимала их и смеялась изменившимся теплым голосом. Называла: Леша Вова Диночка, Тася…”».

Тут можно было прочитать вслух несколько страниц Михайловского под чай без сахара, но с сухарями. В знак солидарности с узниками самодержавия. И все идет к этому:

«Женщина вдруг быстро, мне показалось, грубовато отстранила от себя девочку в белом, близко подошла ко мне и