Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Анита Брундаль чуть слышно комментирует, что Орьян еще тот лентяй. Она добавляет, что Юрию следовало бы отказаться от него в самом начале, но теперь уж поздно. Любимов возмущается: откуда же ему знать актеров Драматена? Он его не выбирал. Это она ему подсунула этого тупицу. Забавно: Мастер перекладывает вину на Бездомного, Анита на Любимова, Любимов на Аниту. В результате актер остается, хотя его никто не желает видеть в спектакле.

В зал входит Бездомный – Юхан Линделль. Любимов недоволен и им: «Он такой длинный, до него, как до жирафа, плохо доходит. Что с ним сегодня? Где он витает? Это все вы виноваты, он влюбился». У каждого актера бывают дни, когда ничего не получается. Бездомный застрял на реплике «Понимаю, понимаю! У него буква "В" была на визитной карточке».

Когда Бездомный спрашивает Мастера: «Вы писатель?» – Мастеру следует возмутиться и оскорбиться: нет, он не писатель, он не член какого-то там МАССОЛИТа. Мастер демонстративно вставляет в глаз монокль, как это делал автор романа, и говорит, что он – Мастер. Раньше Орьян в этот момент надевал шапочку, сшитую его возлюбленной, но сегодня режиссер решил, что лучше заменить шапочку на монокль.

Любимов меняет также выход Маргариты. Лена Олин должна появиться на сцене не на словах «И меня поразила не столько ее красота…», а на продолжении этой фразы: «…сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в ее глазах». На слове «одиночество» она появится и медленно подойдет к маятнику. После вопроса Бездомного: «А кто она такая?» – Маргарита начет раскачиваться на маятнике, как бы демонстрируя, кто она такая. Она уже не земная женщина, она уже «подпольная ведьма».

Выходят «дурики» – наши мимы. «Дурики» сегодня в ударе: кто-то танцует, кто-то поет, кто-то пол натирает. Любимов показывает им их движения. Наблюдать за ним – одно наслаждение. Мимы рвут газеты, но не так, как надобно режиссеру. Он выскакивает на сцену и учит их делать это. Они должны также изобразить в своих жестах, как возлюбленная Мастера спасает отдельные листы романа, который он от отчаяния бросает в печь.

Повторяем «Пролог». Все идет в темпе, лучше, чем раньше. Юрий Петрович хочет переставить проход «дуриков» – они должны были выйти перед репликой Бездомного «Перестаньте психовать! Перестаньте психовать, сволочи!».

Левий Матвей торжественно начинает действие словами, которые написаны на его пергаменте: «Свет!.. Вечный, вечный свет!.. Я, Левий Матвей, его верный и единственный ученик!» Любимов говорит, что актеру нужно задыхаться от произнесенных слов: так много он вкладывает в их смысл, ведь эти слова относятся и к учению Христа. Воланд между тем окатывает его своим презрением: «Ты раб!» Иуда – Пер Граффман – падает от нанесенных ему ударов в грудь ножом с именем своей возлюбленной на устах: «Низа…» Сразу после убийства Иуды Азазелло – Мария Эриксон – выдувает огонь изо рта. Ей предстоит еще выучить этот трюк и при этом не обжечься.

Возвращаемся после обеда к сцене «Психбольница». Коровьев – Матс Бергман – все болеет, за него читает текст статист. Бездомному нужно успеть сбросить халат для продолжения сцены с Берлиозом, когда тот попросит дать ему нарзану: «Дайте нарзану». Нарзана нет, пива тоже нет… «А что есть?» – раздражается Берлиоз. Продавщица в киоске – Катарина Густафссон – дышит на стаканы и протирает их, затем нехотя отвечает: «Абрикосовая, только теплая…» Любимов поясняет, что она – грубая, невоспитанная баба, не понимает, что у нее могут быть заразные бациллы. Актриса предлагает сначала вытереть пот со лба, а потом уж приступить к стаканам. «Так больше бактерий будет!» – шутит она. Режиссер не возражает.

Любимов призывает Берлиоза – Яна Бломберга – ругаться, материться, но актер отказывается: Берлиоз – еврей, а евреи не ругаются. «С чего ты взял? В Израиле евреи еще как ругаются. Я уж не говорю про московских евреев!» Актер не соглашается. «А если тебя облили невесть чем: ночной горшок на голову вылили, ты что будешь молчать, потому что ты еврей? Вежливо скажешь: извините – и дальше пойдешь?» – допытывается Любимов.

Воланду глубокомысленно рассуждать, как истинному философу: «Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распоряжается на земле?» Бездомный уверенно и сердито отвечает: «Вот сам человек и управляет!» Бездомный говорит о советском народе, он обращается в зрительный зал за поддержкой. «Виноват, – говорит Воланд, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»

Бездомный набрасывается на странного незнакомца: «Вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?» Воланд с азартом отвечает: «Бывал, бывал, и не раз! Где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него…»

После слов Воланда выскакивают «дурики», маются дурью, бегают со смирительной рубашкой по сцене. Последние слова Доктора: «Шизофрения, надо полагать…» Затемнение.

Утром режиссер в хорошем настроении, мы все умираем со смеху. В сцене «Было дело в Грибоедове» Бегемот – Клас Монссон – должен как-то гротескно танцевать, а мимы – играть на рояле. Один из литераторов – Лакке Магнуссон – вопит: «Задавило Берлиоза! Телеграмму! Коллективную телеграмму!» Но всем наплевать, они в упоении продолжают танцевать.

Любимов показывает Бездомному, как тот должен вбегать со свечой, иконкой и в кальсонах. Он так вошел в раж, что чуть не поджег мима, вертящегося рядом с ним. Режиссер кричит актерам: «Ну, что там в тексте? Подайте реплику. Я же не могу все помнить!» Актеры растерялись, молчат, а он им: «Что ж вы ничего не помните!» Всем ужасно смешно, Юрий Петрович знает об этом и подыгрывает им. Какой у него колоссальный темперамент и талант!

Он возвращается к нашему столу и подмигивает мне: «Ну, как? Подзарядил я шведских обормотов?» Я поднимаю вверх большой палец.

После репетиции встречаем в фойе Аниту Брундаль и Мару. Любимов говорит ей, что у шведов нет понимания России. Анита тут же заступается за шведов: «Откуда же им понять? Это же страна сюрреализма. А ты, Юрий Петрович, понимаешь шведов?» Любимов отвечает, что ему совершенно