Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

присутствии телевизионщиков и нашего переводчика Ларса-Эрика Блумквиста. Он носился по сцене, сметая все на своем пути, и орал режиссеру, что не понимает метода работы Любимова, ему все это чуждо. Он не понимает, чего от него хочет режиссер; музыка на его появлении была другая и мизансцена изменилась… словом, все вокруг виноваты. Любимов тихонько комментировал мне выпад Орьяна: если актер – говно, то он ничего и не понимает. Юрий Петрович был прав. Сразу видно, кто настоящий артист, а кто просто выразительно и громко произносит текст.

Занавес снова заедает: то актер чуть не вылетел со сцены, то его не сдвинешь с места, а у Любимова занавес олицетворяет полет времени. Очень долго репетируем сцену «Психбольница». Любимов рассказывает о Достоевском, как ему явился Христос и сказал, что тот должен посвятить свою жизнь служению Богу, но ни Орьяна, никого другого это не интересует. Режиссер их бесит. Они не могут пройти сцену без его постоянного вмешательства.

После репетиции Орьян Рамберг подошел к Юрию Петровичу и стал извиняться, оправдывая хамское поведение бешеным темпераментом. «Пить надо меньше», – тихо сказал Любимов не для перевода, но Орьян прицепился ко мне, чтобы я перевела слова режиссера. Как обычно, я постаралась снять напряжение, ибо театр – это сборище бешеных темпераментов. Я сказала, что Юрию тоже нелегко работать с западными актерами. Орьян похлопал меня по плечу и откатил от режиссерского стола.

Во время перерыва Любимов заговорил с Ларсом-Эриком Блумквистом о перестройке и «делах советских». События в Советском Союзе развивались стремительно. Юрий Петрович, разумеется, мечтал быть в центре происходившего на родине. А пока, сидя в уютной театральной столовой, он красочно описывал советскую действительность. Правда, его рассказы о том, что «в Совдепии все приспосабливаются», касались и его самого.

«Знаете, – заявляет он, – Булгаков ненавидел большевиков, но питал огромный пиетет к Сталину. Об этом говорила Елена Сергеевна, она сама восторгалась советским вождем».

Любимов считает, что открытие границ решит все проблемы СССР. Правда, жалко бедных шведов: за двадцать четыре часа советские устроят в северном королевстве революцию и сметут всех их королей. Юрий Петрович уверен, что советские и месяца в Швеции не вынесут. На вопрос Ларса-Эрика: «Почему?» – ответил: «Алкоголь у вас больно дорогой».

Вечером мы все-таки отправились смотреть трагедию Лессинга «Эмилия Галотти». Любимову ужасно не понравился спектакль, он хотел смыться в антракте, но режиссер Вильгельм Карлссон сидел рядом с нами. Любимов ему любезно улыбался, хотя критиковал каждую сцену. Ему не понравилось, что режиссер смешивает театр с кино, у спектакля нет стиля, нет мелодрамы: «Не пойми что!» А потом добавил: «Театр – такая уникальная помойка, туда все можно запихнуть! Есть, конечно, приличные режиссеры и в театре…» В список «приличных режиссеров», без сомнения, входил он сам. Заслуженно! Юрий Петрович продолжил тему актеров: «Актеры – все без исключения – цепные псы. Они все похожи друг на друга во всем мире. Такие кобели, как Орьян, есть в каждом театре – породистые самцы. Актеры – это разные породы собак». Спрашиваю, к какой породе он относит себя. «Я, пожалуй, дворняга. Лаял на всех подряд. Режиссеры со мной ох как намучились. Я везде совал свой нос, мне все хотелось узнать. Тоже был самовлюбленный. К тому же – активист, комсомолец! Коммунист!»

Я не отлипаю от него: «А почему же вы злитесь на актеров, которые хотят все понять и узнать?» Юрий Петрович хмыкнул: «Так у меня же другие были режиссеры. Плохие!» Я посмотрела на него и улыбнулась, и мы оба расхохотались. Он продолжил: «Вот у Бездомного – у Юхана, который на вас все время пялится, у него хоть шарм есть, а у этого бугая – одни яйца! Осеменитель! Запомните, все актеры – б… Они все продажные. Никогда не верьте им».

Все эти проклятия были вызваны хамским поведением главного героя – Орьяна Рамберга, которого, по словам Любимова, ему навязали, что было правдой.

11 ноября, пятница

Репетируем полет Маргариты на маятнике. Любимов все время останавливает Лену Олин: «Исходи из физического наслаждения полетом, забудь про текст, не иллюстрируй его. Думай только о полете. Ты испытываешь высшее наслаждение». Кто-то из актеров подсказал: «Оргазм?» Любимов отмахивается: «Какой там оргазм – бери выше! Ведьминский экстаз!» А текст у Маргариты такой: «Невидима и свободна! Прощайте! Как же вы все мне надоели, как я счастлива, что расстаюсь с вами навсегда! Ну вас всех к чертовой матери!»

Кажется, что в этом тексте заложены мечты самого автора послать всех к чертовой матери и улететь куда подальше от ненавистных ему критиков, цензоров, литературных завистников и от всей советской действительности.

Артисты спрашивают, понравился ли Юрию вчерашний спектакль «Эмилия Галотти». Любимов уточняет: «Вы хотите правду, полуправду или ложь?» Артисты хором вопят: «Правду».

Юрий Петрович выучил несколько ругательства на шведском и ответил им: «Хуит!» («дерьмо»). Когда они спросили, что именно ему не понравилось, Любимов ответил: «А зачем вам знать? Чтобы доложить куда следует? Знаю я вас». Но тут же раскололся: «Скажите, зачем режиссер это поставил? Кого интересует это старье?» Актеры запротестовали: «А Шекспир?» «Сравнили!» – пристыдил их Любимов, добавив, что даже Шекспиру нужно уметь придавать современное звучание, любого автора следует пропускать через современность. Артисты отстаивают свой спектакль: «Но мы интерпретировали все с позиции Фрейда: инцест, кровосмешение». Любимов уверен, что Лессинг не имел ничего этого в виду, а потеря невинности – кого это сейчас волнует? На том и разошлись…

В сцене с Николаем Ивановичем Маргарите нужно заигрывать с ним. Она неимоверная кокетка и стерва, она готова соблазнить любого мужика, хоть и любит одного Мастера. Любимов кричит Лене: «Да соблазняй же ты его! Вспомни, как ты сама охмуряла своих мужиков, вспомни свои самые надежные приемы. Тебе он не нужен, но тебе скучно, а от скуки женщина на все способна». Лакке Магнуссон, игравший Николая Ивановича, шутит, что это опасно: «Я человек женатый».

Еще до встречи с Булгаковым, когда Елена Сергеевна была женой Шиловского, она писала своей сестре Ольге Бокшанской: «Мне чего-то недостает, мне хочется больше жизни, света, движения. Я думаю, что просто мне надо заняться чем-нибудь… Я страшно люблю Женю большого, он удивительный человек, таких нет… мне хорошо, спокойно, уютно. Но Женя занят почти целый день, малыш с няней все время на воздухе, и я остаюсь одна со своими мыслями, выдумками, фантазиями, нерастраченными силами. И я или (в плохом настроении) сажусь на диван и думаю, думаю без конца, или (когда солнце светит на улице и