Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

автор их в СССР, наравне со своими героями, получает – несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми – аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченым человеком в СССР.

6. Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно добросовестно.

7. Ныне я уничтожен. Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной радостью и названо «достижением».

Р. Пикель, отмечая мое уничтожение («Изв.», 15/IX–1929 г.), высказал либеральную мысль: «Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов». И обнадежил зарезанного писателя словами, что «речь идет о его прошлых драматургических произведениях».

Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля ни на чем не основан.

18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса «Кабала святош» («Мольер») К ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.

Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены работа в книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных театральных специалистов бесчисленные отзывы – блестящая пьеса.

Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие и все будущие. И лично я, своими руками бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа «Театр». Все мои вещи безнадежны.

8. Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене. Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской прессе. Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений и поэтому они очень ценны.

В 1925 году было написано: «Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета» (Л. Авербах, «Изв.», 20/IX–1925 г.).

А в 1929 году: «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества» (Р. Пикель, «Изв.», 15/IX–1929 г.).

Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня равносильна погребению заживо.

9. Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ.

10. Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу.

11. Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера.

Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе о командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной области, где я могу быть полезен СССР как исключительно квалифицированный специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то, что в Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.

Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста режиссера и автора, который берется добросовестно ставить любую пьесу, начиная с шекспировских пьес и вплоть до сегодняшнего дня.

Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко.

Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены.

Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, – нищета, улица и гибель.

Москва, 28 марта 1930 года

Письмо Михаила Булгакова Сталин прочитал. Не только прочитал, но и после самоубийства Маяковского лично позвонил, после чего Булгакову предоставили работу режиссером-ассистентом во МХАТе.

В одной из статей я прочитала, что причиной изгнания «Дней Турбиных» из репертуара Художественного театра послужило прямое вмешательство украинских писателей – их жалоба Сталину, в которой говорилось, что «кое-кто еще не освободился от великодержавного шовинизма… крупнейший театр (МХАТ I) продолжает ставить пьесу, извращающую украинское революционное движение и оскорбляющую украинцев». 9 февраля 1929 года центральная газета «Правда» опубликовала претензии украинских писателей к драматургу Михаилу Булгакову, что означало одно: запрет пьесы!

Но вернемся к нашим репетициям. Любимов говорит Орьяну Рамбергу и всем актерам, чтобы они еще раз обратили внимание на то, что у главного героя романа нет ни имени, ни фамилии. Булгаков указывает только на то, что он мастер: «У меня нет больше фамилии, я отказался от нее, как и вообще от всего в жизни». Зато у Маргариты есть имя. Она должна была бы знать имя человека, ради которого заложила душу дьяволу, но почему-то «новоиспеченная» ведьма его не называет, когда требует у Воланда вернуть ей любовника.

В рукописной редакции Булгаков описывает Мастера так: «…вошедший с балкона человек, лет тридцати восьми примерно, худой и бритый, с висящим темным клоком волос и длинным острым носом». В окончательной редакции романа образ Мастера несколько расширен: «С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми». В 1929 году, когда началась работа над романом, Булгакову как раз исполнилось тридцать восемь лет. Напомню, родился Булгаков в Киеве в 1891 году. «Эх, жемчужина – Киев!.. Город прекрасный, город счастливый… Беспокойное ты место…» – так описывал свой родной город Булгаков.

О жизни в столице в своем дневнике, конфискованном сотрудниками ОГПУ в 1926 году, он пишет следующее: «Москва живет шумной жизнью, в особенности по сравнению с Киевом. Выпивают здесь море пива. И я его пью помногу…» Далее: «Лето 1923 г. в Москве исключительное. Дня не проходит, чтобы не лил дождь и иногда по нескольку раз… Жизнь идет по-прежнему сумбурная, быстрая, кошмарная. К сожалению, я трачу много денег на выпивки. Играю на биллиарде. Дела литературные вялы…» И наконец: «Великий город – Москва! Моей нежной и единственной любви, Кремля, я сегодня не видел… Купил, конечно, неизбежную бутылку белого вина и полбутылки русской горькой, но с особой нежностью почему-то покупал чай…»

Возвращаемся к репетиции… Мастеру следует произнести более таинственно реплику «Вчера на Патриарших прудах вы встретились