Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

ЧЕСТНЫМ И ВСЕГО ЛИШЬ ПОДТВЕРЖДАЮ ЧТО ТЫ И ТОЛЬКО ТЫ КАК Я ТЕБЕ ВСЕГДА ГОВОРИЛ СВОБОДНО РАСПОЛАГАЕШЬ СВОИМ ВРЕМЕНЕМ ПОТОМУ ЧТО Я НЕВЕРОЯТНО СЧАСТЛИВ ЧТО ИМЕЮ ПРИВИЛЕГИЮ РАБОТАТЬ С ТОБОЙ СНОВА ТЧК ЦЕЛУЮ ЦЕЛУЮ ЦЕЛУЮ

Ее ответ последовал сразу же, но дал ей выигрыш во времени, поскольку был послан письмом:

Ты мне посылаешь телеграмму на шести страницах, чтобы я почувствовала себя виноватой, если останусь. Будь так любезен, протелеграфируй мне недвусмысленный ответ. Что это за «последствия», которыми ты мне грозишь? Манипулировать мною совершенно ни к чему. Я лучше всего отвечаю на прямоту и честность. Стыдись!

МАРЛЕН ЗИБЕР 31 АВГ 33

ОТЕЛЬ ПЛАЗА АТЕНЕ ПАРИЖ

ПОЧЕМУ ТЫ ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ Я СТЫДИЛСЯ ТЧК Я СОВСЕМ ОДИН С ТЫСЯЧЕЙ ЗАБОТ ТЧК ЛЮБИМАЯ ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ СНОВА СПРОСИШЬ Я ТЕБЕ ЛИШЬ ЕЩЕ РАЗ СКАЖУ ХОТЯ ТЫ БУДЕШЬ НА МЕНЯ СЕРДИТЬСЯ ЧТО ОТПЛЫТЬ ДЕСЯТОГО ЧИСЛА АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМО ТЧК ТЫ ТАКОЕ ЧУДЕСНОЕ СУЩЕСТВО ЧТО Я УВЕРЕН МОГУ РАССЧИТЫВАТЬ НА ТЕБЯ ЧТО ТЫ ВЫПОЛНИШЬ СВОЙ ДОЛГ ДАЖЕ КОГДА ЭТО ТРУДНО ТЧК НЕ ЗЛИСЬ НА СВОЕГО БЕДНОГО РЕЖИССЕРА

Наконец отцу надоело, и он принял командование. Он зарезервировал нам места на пароходе «Париж», отплывавшем через две недели, и перевез Тами и Тедди из гостиницы к себе в парижскую квартиру.

Наш австриец вернулся в свой город шлага; пришла пора покидать Европу. Я поцеловала Тами на прощанье, крепко обняла. Прошептала ей на ухо, чтобы она не боялась моего отца, помнила то, чему я ее учила, и больше заботилась о себе самой. Потом я тискала Тедди, он даже запищал. Отец отвез нас в Гавр, ловко обошелся с репортерами, разрешив им лишь определенное количество вопросов и больше ничего, устроил нас и нашу поклажу в каютах, убедился в том, что чемоданы на борту и в надлежащей секции трюма, щедрой рукой раздал чаевые многочисленным стюардам, от которых зависел наш комфорт, и передал матери бланки для телеграмм, журналы, европейские газеты, а также список вещей, багажную книжку и помеченные ключи. Поцеловав ее в щеку, велел ей отныне забыть обо всем, кроме предстоящей работы. Пусть не беспокоится – он позаботится о Гансе, о ее матери и сестре, об ее эмигрантах и обо всем, что ей может захотеться заказать из Парижа. Она должна передать от него наилучшие пожелания Нелли, Дот, Эдингтону и де Акосте; передать привет шоферу Бриджесу и «мальчикам», и еще он посылал свою любовь Шевалье и фон Штернбергу. Мне было строго приказано:

– Кот, приглядывай за Мутти и больше не причиняй ей таких неприятностей, как во время этой поездки. Понятно? И запомни, книгу, которую я дал тебе прочесть, ты должна закончить к тому времени, как корабль прибудет в Нью-Йорк.

Он быстро поцеловал меня и исчез в глубине корабельного коридора. Мать курила и выглядела всеми покинутой. Я налила ей бокал шампанского, что всегда помогало, затем осмелилась попросить у нее разрешения выйти наверх, всего на секундочку! Я бежала так быстро, что добралась как раз вовремя, чтобы увидеть, как озорная тирольская шляпа отца появилась на сходнях. Я махала и кричала ему, но сквозь «Марсельезу» он меня не слышал. Я смотрела на него, пока он не исчез в толпе.

«Париж» был несколько староват, но, как множество французских дам, очень хорошо сохранился и все еще был прекрасен. В сентябре 1933 года Атлантический океан решил показать всем смертным мореплавателям в их глупых суденышках, кто здесь настоящий хозяин. Огромные волны поднимали нашу галльскую даму, затем давали ей соскользнуть вниз – снова и снова. Пока «Париж» танцевал свое безумное танго по бушующему морю, меня тошнило – но мне было наплевать. Я ехала домой! Все остальное – ерунда!

Голливуд. Звездные годы

Некогда задерживаться в отеле Ambassador. Мы спешим. «Мать-Россия» ждет среди апельсиновых рощ. Мать делала очищающие маски для лица, спала и слала телеграммы в Вену – целый поток. Я рассказывала приятелям-проводникам об Эйфелевой башне и австрийских церквях, которые внутри выглядят как цирковые каллиопы [11]. У них для меня тоже были новости: у кого кто родился, как мистер Рузвельт спас Америку и что было в пропущенных мной выпусках комиксов.

Мы уже почти приехали. Я спустилась в темноте по лесенке со своей полки, молясь Богу, чтобы не разбудить спавшую внизу мать, тихонько открыла дверь и выскользнула в коридор. Все еще не дыша, прикрыла купе и бросилась бежать через все вагоны к моей любимой открытой площадочке в хвосте поезда. Я как раз успела увидеть, как мы въезжали в пустыню. В своей специальной «дорожной» пижаме я сидела, обхватив колени, в соломенном кресле и ждала рассвета. Колеса отстукивали свой ритм, почти не нарушая тишины. Мягкий воздух был напоен особой смесью запаха остывающего песка и перекати-поля. Красно-фиолетовые тени чуть золотились по краям. Нотр-Дам, конечно, увидеть стоило, но я была уверена, что Бог живет в Америке.

– Опять мы в этой ужасной стране, – бормотала моя мать, сходя с поезда в Пасадене. Сам фон Штернберг, Нелли, Бриджес, «кадиллак», мои охранники, отборные репортеры из Paramount и багаж – все ждали, пока Дитрих целовала в щеку своего режиссера. Щелкали фотоаппараты.

Я уже шмыгнула в машину, подальше от чужих глаз. После угрозы похищения меня не разрешалось фотографировать. Из-за риска быть опознанной или что-то в этом роде. Я знала одно: в Америке при виде фотоаппарата я должна прятаться; вот я и скрылась, послушная приказу.

Мы катили по шоссе; мать держала речь:

– Париж – единственный цивилизованный город на свете! Папи заставлял нас все время есть! Я потолстела – все мне узко. В Вене не было ничего интересного, кроме Knize, – я купила тебе там халат. Я сказала: «Для мистера фон Штернберга», и у них нашлись твои мерки. Но ты бы видел Руди в то утро, когда он заболел. – И мать завела пластинку «почечная колика Руди в Вене».

Я наклонилась вперед на откидном сиденье и погрузилась в свои мысли; мимо плыли улицы Пасадены. Почему матери не интересно, что другие делали в ее отсутствие? Я никогда не слышала, чтобы она хоть у одной живой души спросила: «Как дела?» Почему? – размышляла я, не подозревая, что так будет и через пятьдесят пять лет.

Мы ехали долго. Мать курила и говорила. Мне не терпелось увидеть дом, где нам предстояло жить на этот раз.

Район Бель-Эйр расположен на отлогих холмах между Санта-Моникой и Беверли-Хиллз и огорожен металлическим