Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Каждый день мать уезжала куда-то на обед (выглядела она при этом божественно), возвращалась, чтобы только успеть переодеться, и уезжала в театр – всегда на пьесу с Яраем и всегда одна. Этот порядок никем не обсуждался – это просто происходило без комментариев, и свита приняла это без вопросов. Как при съемках фильма – нужно было следовать сценарию. Вечные вальсы становились уже невмоготу, да и без огромной серебряной рамы, которая обрамляла святыню – лицо Ганса Ярая – и которую мать установила рядом с моей кроватью, я вполне могла бы обойтись, но в целом было довольно приятно, что она так сильно занята кем-то другим вместо меня. Отец пил воду и вел гроссбухи. Тами вышивала салфетки с прекрасными русскими узорами и учила меня раскладывать пасьянс. По вечерам нам приносили ужин в номер без особой помпы, и потом мы читали книги перед сном, прямо как настоящая семья, какую показывают в кино.

Однажды утром мать вернулась к завтраку и объявила: «Мне нужно нижнее белье!»

Отец оторвался от своей газеты.

– «Никогда не знаешь, сказала вдова, натягивая черные кружевные трусики», так, что ли? – спросил он с улыбкой.

Мать рассмеялась. Это было одно из тех выражений, что часто цитировались у нас в доме – не знаю, из какого анекдота. На самом деле «в жизни» Дитрих никогда не носила кружевных трусиков.

«Кружева залезают между ног и намокают – сворачиваются колбаской и застревают там. Когда ходишь, кажется, что у тебя под одеждой черви» – это была одна из ее излюбленных доктрин, а также: «Кружевные трусики – это для cinque-à-sept и для старлеток, которые носят похабные белые туфли».

У Дитрих было вполне определенное мнение по поводу нижнего белья в целом. Комбинации она никогда не носила, их вшивали во все предметы ее одежды, так что они становились неотъемлемой частью любого одеяния, как личного, так и рабочего. «Комбинации – это для женщин, которые покупают дешевую одежду и должны примерять ее в магазинах».

Мужские майки она тоже ненавидела и никогда не ложилась в постель с мужчиной, на котором была майка. Если по той или иной причине очередной любовник оказывался в таком присущем «рабочему классу» белье при первом «раскрытии», он уже был в беде, еще не добравшись до постели. Однажды она рассказала мне об одном актере, тогда восходящей звезде, а ныне этаком талантливом старом чудаке, заслуживающем того, чтобы остаться инкогнито.

– Ты не поверишь! Он носит майки! Как мужики, которые роют ямы на улицах! Ну и ну! И это в солнечной Калифорнии! Как низко можно пасть! Я так смеялась, что захотела писать – пришлось бежать в туалет. Очень романтично! Когда я вышла, он лежал на кровати, глядел на меня своими коровьими глазами, весь – сплошное обожание, и вдруг… у него волосатая грудь! Ты знаешь, как это противно! Слава богу, он был импотент, так что все вышло мило и уютно!

Я часто задумывалась – бедняга страдал этой своей немощью еще до обнаружения майки или заболел сразу же после этого? Подвергнуться осмеянию со стороны Дитрих – это могло уничтожить и Казанову.

Теперь же мать позвонила в Париж и заказала набор белья с немедленной доставкой в Вену. В тридцатые годы из магазина спокойно могли отправить кого-нибудь из персонала с набором товаров ночным поездом, чтобы угодить ценному клиенту, – это отнюдь не считалось расточительством.

Спустя два дня у нас на пороге появилась костлявая леди в дорожном костюме из коричневого сержа, в аккуратной войлочной шляпке-колоколе, и при ней черная картонка с образцами.

– Мадам, я только что прибыла из Парижа с наборами, заказанными по телефону, – объявила она, еле двигая тонкими губами на усталом лице. Расстегнув два кожаных ремешка, она разложила свои товары, прямо как человек от «Щеток Фуллера», приходивший к нам на кухню в Голливуде. Только это уже были не щетки для овощей! Это были мечты из атласа, крепдешина и тончайшего шелка – персик и жемчуг, папоротник и бледная лаванда, сливки и белая глазурь. Все шелестело и скользило. Мать совершенно безучастно выбрала то, что хотела, – необходимости что-либо примерять не было, все было выбрано и сделано по мерке. Еще она выбрала несколько менее барочных ночных рубашек для Тами, после чего отпустила мадемуазель «Коричневый серж».

– Радость моя, позвони консьержу, чтобы он заказал такси. Когда ваш поезд отбывает в Париж? – Она повернулась к даме, укладывавшей свои сокровища.

– Через три часа, мадам.

– Радость моя, скажи администратору, что дама, приехавшая из Парижа к мадам Дитрих, пообедает в ресторане отеля. Скажи, чтобы записали на мой счет и чтобы через час посыльный проводил ее в такси на станцию.

Мадемуазель была потрясена такой щедростью и со множеством задыхающихся merci отправилась насыщаться в роскошный обеденный зал отеля. Мать сгребла в кучу свое новое убранство и отправилась показывать его отцу. Выполнив свою работу на телефоне, я вошла в комнату отца в тот миг, когда она спрашивала у него совета, какую из новых ночных рубашек, по его мнению, она должна этим вечером надеть для Ганса.

– О Мутти, – воскликнула я, – надень бежевый крепдешин с вшитыми кружевами, она самая лучшая!

Мать задумалась на секунду, потом засмеялась:

– Ребенок прав, Папи! Какой у нее глаз – потрясающе. Она все знает об одежде для меня. Если ты действительно когда-нибудь сомневался, что она твой ребенок… – и, оборвав свою фразу на полуслове, вышла из комнаты.

– Кот! Пойди проверь свою комнату. Посмотри, хорошо ли ее убрали горничные. Если нет, доложи мне! – сказал отец.

Необычный приказ. Отец всегда держал гостиничный персонал в жесткой узде и в результате добивался самого добросовестного сервиса. В некотором смысле его за это даже уважали. Действительно ли мой отец сомневался в том, что я его ребенок? Может быть, я была не его дочкой… тогда чьей? Только маминой? Возможно. Она мне всегда говорила, что я принадлежу только ей. Я вернулась доложить, что моя комната – «само совершенство».

Полностью оправившись от болезни, отец решил меня эвакуировать. Оставив Тами и Тедди охранять венский форт и помогать матери в ее входах и выходах, он повез меня в Ауссиг-на-Эльбе, где жили его родители. Мы подъезжаем к маленькой ферме, и – вот они, здравствуйте! Моя бабушка Роза, маленькая и круглая, уютный сверточек накрахмаленного голубого льна с самой сладкой улыбкой в мире, и мой дедушка Антон, длинный и угловатый, этакий австрийский Линкольн, молчаливо глядящий на жену с таким видом, что сразу становится понятно,