Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Я хотела обнять ее, но не посмела. Бабушка была очень раздражена этим взрывом эмоций со стороны своей старшей дочери. Мать, казалось, больше озабочена страхом своей сестры, нежели тем, что она, собственно, хотела передать. Мой двоюродный брат насупился и, похоже, очень нервничал. Я недоумевала почему. В этой пряничной гостинице мы надолго не задержались.

В день прощания с бабушкой мать плакала, как заблудившийся ребенок, и та сказала ей:

– Довольно! Лена, тебе действительно нужно учиться управлять своими эмоциями!

Мы с Лизель сжимали друг друга в объятьях, нам двоим нравилось дотрагиваться до людей, хотя мы жили с теми, кто всегда избегал прикосновений. Она прошептала мне на ухо:

– Хайдеде, заботься о матери, поцелуй ее от меня и скажи, что я ей так благодарна за… все! – И она быстро отступила назад, чтобы бабушка не застукала ее за неподобающими разговорами. Я сделала книксен, воспитанно пожала всем руки и сказала «до свидания» бабушке. Она посмотрела на меня с высоты своего внушительного роста:

– Ты оказалась хорошей девочкой. Это делает честь твоей матери.

Поистине редкая похвала. Моя мать была довольна донельзя! Мне оставалось только бросить холодный взгляд на кузена, который в ответ так же холодно взглянул на меня, после чего мой отец загрузил трех своих подопечных в ожидавшую машину и отвез их на железнодорожную станцию, чтобы они вернулись в Берлин. Мы с матерью ждали его в отеле: отцу предстояло оказать транспортные услуги и нам. Мать грустила. Ей не удалось убедить свою мать покинуть Германию и переехать к нам в Америку. Я смотрела на нее, стоящую у окна с геранью. Может быть, она чувствовала, что ее мать не хочет с ней жить где бы то ни было? Я была уверена, что не смогла бы угодить им обеим, если бы мы стали жить вместе.

Наш следующий гостиничный номер был похож на венские пирожные, вылепленные из гипса. Завитушки, купидоны, грозди винограда, урны и горлицы; стены увешаны зеркалами в золотых рамах, в них отражается атлас с цветочным орнаментом по сине-коричневому фону. Номер сошел бы за детскую прямо-таки королевского размаха, если бы мы не устроили в нем, как обычно, этакий торговый зал цветочного магазина. Пестрые слоны тоже нарушали всю эту хрупкую красоту, и в этот раз я не жалела о материнской мании все распаковывать сразу же по приезде в новое место.

Она переоделась в свободную пижаму из черного бархата с белым шелковым пояском, который выглядел бы идеально на спине скаковой лошади во время скачек.

– Радость моя, вот и Вена! – Она распахнула французское окно, вышла на «джульеттовский» балкон в стиле рококо и воздела руки, как будто хотела обнять весь город. – Город музыки и поэтов, смеха и мечты! Радость моя, иди, посмотри!

Ее немецкий окрасился очаровательной австрийской интонацией. Я присоединилась к ней, и мы вместе стали дышать «воздухом Моцарта». Она заказала свою давнюю мечту – «настоящий венский кофе со шлагом! Оказалось, что этот вездесущий шлаг – на самом деле всего лишь очень густые, очень жирные взбитые сливки, и что венцы не могут без него жить. Даже матери пришлось признать, что они его употребляют практически со всем.

– Папиляйн, венцы, наверное, это делают тоже со шлагом! – говорила она, и все смеялись. Что такое «это», мне было непонятно, но звучало смешно, так что я смеялась вместе со всеми.

Я принялась за свою работу – выбирать карточки из цветов. Брайан прислал массу белых и желтых тюльпанов. Отлично, они ей нравятся, особенно если цвета смешаны. Мне нужно было найти американские одноцентовые монеты, чтобы бросить в вазу. Почему-то медь предохраняет тюльпаны от увядания, а мать требовала, чтобы ее тюльпаны стояли по стойке смирно. Фон Штернберг прислал белые розы, слава богу, не желтые. Желтые означали «конец романа», что бы это ни значило. Мать иногда говорила странные вещи по поводу цветов. А красные розы служили только для «начала романа». Впрочем, она терпеть не могла красный цвет у роз, особенно если это были розы с длинными стеблями, которые не влезают ни в одну вазу и слишком высоки, чтобы их ставить на стол. Она не переносила даже их названия, например «Американская красавица». Де Акоста сваляла дурака. Ее карточка угнездилась в букете орхидей, к тому же больших и пурпурных. Как только их заметят, непременно отдадут горничной; Мэй Уэст они, наверное, понравились бы. Парамаунтская подборка из лилий, белых ирисов и львиных зевов последует прямо за ними. Там были даже «эти ужасные гардении, которые продавщицы приносят на танцы», от кого-то, кого я не знала. Горничным достанутся отличные трофеи.

Очень немногие по-настоящему знали, как угодить моей матери в смысле цветов. Хочешь осчастливить Дитрих – пошли ей горшок с геранью. Еще ей нравились ландыши, васильки, белая сирень, разные европейские полевые цветы и, в тридцатые годы, туберозы. Но ярко-красная герань была ее любимым цветком, причем только одно растение в обычном цветочном горшке, а не причудливая охапка. В тот день самым лучшим было подношение Шевалье. От него прибыл большой букет белой сирени, к которому прилагалась ваза с васильками – для отца. Я гордилась нашим французом. Мать сразу же заметила васильки – она взяла синий цветок и сунула его отцу в петлицу:

– Папиляйн, ну разве он не милый? Он запомнил, как ты любишь носить васильки в петлице и как мы тогда прочесывали Беверли-Хиллз, пытаясь тебе что-нибудь найти. Я его свела с ума! Искали везде, мы доехали аж до Голливудского бульвара. Думаю, Морис любит тебя не меньше, чем меня.

Отец улыбнулся.

На следующий день репортеры и австрийские поклонники проследовали за нами до Knize, знаменитого ателье, где мы заказали фраки, смокинги, вечерние накидки, двубортные костюмы, однобортные костюмы, пальто, платья, все виды рубашек – и для отца, и для матери. Так прошел первый день в Knize. Во второй день мы занимались только выбором тканей. Мать по-настоящему наслаждалась. Вот это она хотела носить, предвкушала, как будет носить. К тому же она всегда утверждала, что мужские портные знают что делают, что они истинные мастера, даже если они не в Голливуде, а портные Knize – лучшие в мире. Она никогда не меняла своего мнения по поводу Knize, и была абсолютно права. Спустя годы, когда, бежав в Америку перед началом Второй мировой войны, Knize открыл свой магазин рядом с отелем St. Regis на Манхэттене, она была его первым счастливым посетителем и впоследствии доверила ему шить все свои фраки и аксессуары для мужской