Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

этим поделать. Я смотрел, как ты уезжала, а потом повернулся, поднялся к себе в номер и сел там, как был – в пальто, с головы до ног в шампанском и в чувствах. Я так устал, что уже не мог ясно думать. Вслепую добрался до Северного вокзала, сел на поезд и сидел, тупо глазея в окно и думая о тебе всю дорогу до Кале. Твое счастье для меня важнее, чем счастье Руди и чем моя собственная любовь.

Понимаешь ли ты все это и напишешь ли ты мне, что об этом думаешь? Есть одно обстоятельство, которое возвышается над всем остальным. Оно очень загадочно, но абсолютно реально – я люблю тебя. Бесполезно дальше обсуждать то, что мы думаем по этому поводу.

Я немедленно прилечу на самолете, если ты думаешь, что разговор нам поможет, но значение имеют лишь две вещи – я не должен делать тебя несчастной и должен быть честным с Руди. Как можно примирить одно с другим?

Она окончила читать письмо Брайана, потом протянула его отцу и вошла в спальню, оставив дверь открытой. Раздраженным голосом заказала личный разговор с Лондоном. Сидя на краю кровати, курила, допивала кофе и ждала, пока гостиничный оператор ей перезвонит. Французские телефоны не звонили, как обычные, они булькали. Она сняла трубку из золота и слоновой кости с высоких позолоченных рогулек и заговорила:

– Брайан? Я только что получила твое нелепое письмо! Не понимаю, что с тобой случилось! Радость моя, ты, наверное, шутишь! Весь этот психоанализ по поводу бедного Руди. Он мой муж! Какое это имеет отношение к делу? Нельзя же быть настолько буржуазным…

– Кот! Иди к себе в комнату, – сказал мой отец тоном, заставившим меня поторопиться.

Брайан все-таки вернулся. Тами даже пришлось пойти с ними ужинать, чтобы получились две пары. Мы с Тедди ели в номере. Я не очень расстраивалась из-за этого, по крайней мере с Брайаном все в порядке и он вернулся. К тому же трудно дружить с кем-нибудь на публике, когда душой общества была мать. Я вполне счастливо легла в постель вместе с подарком, который мне привез Брайан. Прекрасная книга со странными иллюстрациями. К тому времени как Алиса провалилась в кроличью нору, я уже глубоко спала.

Настало время нашей давно задуманной встречи с семьей матери. Появились рулоны оберточной бумаги, саквояжи, коробки для шляп и чемоданы. Некоторые из них должны были сопровождать нас в нашем первом австрийском свидании, остальные отправлялись дальше в Вену с Тами и Тедди. Не помню, где мы встретились с бабушкой и тетей Лизель. Место, надо полагать, было выбрано с большой тщательностью, так как оно было укромное и ни один репортер нас там не нашел. Деревушка в стиле Хайди, вплоть до остроконечных шалашиков-ковчегов с изображением Мадонны на холмистых тропинках, вплоть до горных цветов, вышитых на всем. Отель был похож на часы с кукушкой, и в нем были громадные пуховые одеяла с красно-белыми клетчатыми пододеяльниками.

Надо мной сразу захлопотала тетя, меня спокойно осмотрела мать матери. Я в общем-то не помнила их как людей, помнила лишь чувства, которые испытывала, когда была с ними. Чувства не изменились. Бабушка все еще заставляла меня думать, что меня собирается судить высший из всех судов страны – для моего же блага. Не то чтобы «нехорошее» чувство, просто слегка некомфортное. Лизель по-прежнему была похожа на сбежавшую канарейку, усевшуюся тебе на плечо и надеющуюся, что там она будет в безопасности, пока снова не найдет свою клетку. Я познакомилась с ее сыном. Он выглядел как-то по-вагнеровски и носил темно-коричневые рубашки. Мы сразу же друг другу не понравились.

Гостиная в отеле была прохладная. Послеполуденное солнце отбрасывало тени на деревянный фриз ручной работы с вырезанными белками и дубовыми листьями; герань, красная, как губная помада, выглядела очень мило за шестистекольными окнами. Мы пили чай и ели пирожные на голубом дрезденском фарфоре, на белой скатерти, покрывавшей одноногий стол. Отца не было. Чай разливала старшая из присутствующих дам. Мать сидела очень прямо, руки на коленях. Ее мать не спрашивала, с чем она предпочитает чай. Она налила в него сливок, насыпала сахару и протянула дочери чашку через стол.

– Спасибо, Мутти. Пожалуйста, Ребенку без сливок.

Мать ненавидела чай со сливками, а я любила. Может, она хочет, чтобы я с ней поменялась чашками? Я не понимала, как это сделать, когда ее мать сидит и смотрит, эта уж никогда не упустит… Я чуть не выронила хрупкую чашку. Внезапно, прямо как в комиксах, когда над головой Дэгвуда возникает лампочка – знак того, что у него появилась отличная идея, – я так и села, ошеломленная, в своем кресле; я поняла, что моя мать, правившая нами всеми одним поднятием бровей, боится этой дамы, которая сейчас разливает чай. Это как обнаружить, что твоего начальника тоже могут уволить. Сногсшибательная мысль! Бабушка заговорила голосом гувернантки:

– Лена, отель очаровательный. Но две ванные – вовсе не обязательно. Одной нам бы вполне хватило. Отдельная комната для мальчика – тоже излишняя роскошь.

– Мутти, прошу тебя. Уже и то нехорошо, что тебе пришлось сюда приехать, но Руди не разрешает мне ехать в Германию…

Ее мать перебила ее:

– У твоего мужа есть свои причины. Возможно, они оправданны. За политическим климатом нужно внимательно следить, а не относиться к нему легкомысленно, как многие. Германии нужен вождь, который восстановит ее национальную гордость. Мессия? Нет, это граничит с фанатизмом, что взрывоопасно для израненной нации.

Я цеплялась за каждое ее слово. Какая удивительная дама! Лизель дотронулась до руки матери своей дрожащей рукой:

– Пожалуйста, Муттиляйн, прошу тебя – потише. Будь осторожна… пожалуйста!

Вошла официантка со свежим кувшином горячей воды. Моя тетя быстро поднесла палец к губам, призывая к молчанию. Мать взяла сестру за другую руку, разжала ее и погладила в знак утешения:

– Лизельхен, не надо бояться. Мы в Австрии! – Но тетя с умоляющим взглядом продолжала прижимать палец к губам. Официантка закрыла за собой дверь. Тетя повернулась к моей матери, слова катились у нее изо рта как камушки по крутому холму:

– Ах, Киска! Ты не знаешь. Не знаешь! Дети маршируют, и дети слушают – тайком! Им приказывают подслушивать! И докладывать, что люди говорят! Они так и делают, так и делают! И гордятся этим! Ночью они бродят по улицам, и иногда разным людям достается! И никто их не останавливает. Никто! Почему? Киска, почему? Наш прекрасный Берлин, который мы так любили! Что