Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

В тот день я сопровождала мать на утренний спектакль с кумиром венской публики Гансом Яраем в его последнем триумфе, и мне было велено надеть желтые маргаритки. Спектакль, надо полагать, произвел на меня большое впечатление. Не помню, что это было: оперетта, обычная пьеса, комедия или драма, не помню даже названия. Но представление, сыгранное моей матерью, – это запомнилось. Мы сидели в своей ложе в одном из тех театров в стиле рококо, что напоминали мне кафе-мороженое в Голливуде, где подают шестьдесят девять сортов. И вот на сцену большими шагами выходит человек в чем-то, как мне помнится, очень «габсбургско-гусарском». Стройные ноги, обтянутые белым трико без единой складки, голос, который сделал бы честь Валентино, мечтательно-романтическое лицо, от которого захватывает дыхание, если вы к этому предрасположены, – а мать была! Она наклонилась вперед в своем кресле.

– Радость моя! Он – прекрасен! Эти глаза… погляди… Погляди на эти глаза! – прошептала она сценическим шепотом, который расслышал бы и глухой в Югославии. На нас стали оборачиваться и шикать. Даже сам попавший в милость джентльмен украдкой взглянул одним столь «прекрасным» глазом в ту сторону, откуда донеслось это восторженное восклицание. Каждый раз, когда эмоции матери вот так «выскакивали» на публике, я съеживалась. Дитрих имела обыкновение влюбляться как-то в духе камикадзе. Ганс Ярай стал ее венской интерлюдией, и мне было интересно, как отреагируют на этого новичка в трико фон Штернберг, Белый Принц, Шевалье, Фред Перри, отец и Брайан. Больше всего я волновалась за Брайана – остальные, я была уверена, умели себя защитить, а вот Брайан мог и не уметь.

Мы ринулись за кулисы. Люди расступались, чтобы дать нам пройти. Господин Ярай склонился над протянутой ему рукой, легко прикоснувшись полными губами к ее алебастровой коже. Он поднял глаза и заглянул глубоко ей в душу! Да, надо признаться, он был нечто! Если существует такая вещь, как «внешность, напоминающая взбитые сливки», то у него она точно была! Если бы не этот ужасный акцент, у него могли бы быть неплохие шансы пробиться в Голливуд. Они там все время искали людей типа Рамона Наварро.

– Ребенок от вас в восторге, – пропела мать. После эпизода с целованием руки их взгляды сомкнулись и не разомкнулись ни разу. – Она говорит, что просто обязана иметь у себя в комнате вашу фотографию. – Когда Дитрих говорила за вас, разумнее всего было не возражать. Она была убеждена, что ее мнения – истина в последней инстанции, не оставляющей места для сомнений. Да, я сочла господина Ярая симпатичным – в его пользу говорила сливочная внешность да новоявленный интерес моей матери, но это ничего не значило: от меня ожидалось вполне определенное к нему отношение. Поэтому я повела себя согласно роли – делала реверансы и была очень благодарна за четыре милые фотографии 8×10, на которых он поставил автограф «Славной маленькой Хайдеде», а втайне желала, чтобы это были фотографии Кларка Гейбла. Мать получила ровно дюжину.

Она ворвалась в комнату отца, держа фотографии ближе к телу. Это была сцена «юная дева в пылу любви». Если бы у нее на голове была большая соломенная шляпа, за ней непременно развевались бы голубые атласные ленты!

– Папиляйн! Он прекрасен! Как он двигается! А одежда! Совершенство! Его глаза… ты знаешь, как я ненавижу у мужчин темные глаза, но… у него? Это совершенство! Он отдал мне все свои фотографии. Смотри. Видишь, что я имею в виду! – И она разложила господина Ярая на постели отца. Карие глаза отца осмотрели изображения, лежавшие перед ним, и снисходительно улыбнулись.

– Я тебе говорил, Муттиляйн, что он тебя заинтересует, что ты должна его увидеть. Видишь, я был прав.

– О Папиляйн. Да, да, как же ты был прав! Но ведь ты всегда прав! Ты всегда все знаешь! – Она заключила глянцевые изображения в свои объятия и выплыла из комнаты.

Тами, поправляя отцу подушки, поинтересовалась, понравилось ли мне представление, но я заметила, как отец бросил на нее предупреждающий взгляд – «заткнись и молчи», и потому просто спросила, лучше ли ему, а предмет последнего увлечения матери оставила в покое.

Вальсы Штрауса пронизывали весь наш номер, заставляя звенеть каждую хрустальную слезинку! Ритмичная, лиричная, нежная Вена! Яркое солнце, тень листвы, любовное томление! Мать дефилировала в цветастом шифоне. Я заводила граммофон и переворачивала пластинки. Мы без конца заказывали новые пластинки «Голубого Дуная». «Ганс – то, Ганс – се» – это стало ее любимой темой для разговора. Мы внимательно слушали: какой он чудесный, какой чувствительный, какой славный, какой нежный, как ему нужны новые рубашки, достойные его красоты. И как он пошел вместе с ней к Knize, где она заказала дюжину шелковых сорочек, чтобы они обнимали его «безупречные плечи». За этим последовали халаты и пижамы.

Огромные охапки сирени заполнили все комнаты – и они не были от Шевалье. Каждое утро мы занимались почтой, телеграммами и звонками. Приходили длинные письма от фон Штернберга. Его одиночество, казалось, раздражало ее.

Любимая,

ты сегодня утром сказала мне по телефону, что не посылала мне никаких новостей потому, что ничего от меня не слышала. В первые недели, когда я получал от тебя новости каждый день и слышал, что ты по мне немного скучаешь, все было в порядке, но потом наступило полное затишье, и внезапно мой бедный разум утратил связность. Потом я вдруг слышу, что у тебя все прекрасно, и это меня очень обрадовало, но и испугало, в том смысле, что я могу испортить твою радость своими жалобами. Я ведь в таком жалком положении с тех пор, как с моим фильмом для Metro-Goldwyn-Mayer ничего не вышло. Но его было невозможно снимать, и я был рад отделаться от всего этого как можно скорее, потому что в глубине души знал, что без тебя ничто не имеет значения. И вот я один, уткнулся носом в угол, который пахнет нафталином. Не могу даже описать, как мне тебя не хватает. Это пронизывает мое сердце и душу как нескончаемый туман, набрасывающий вуаль на день и на ночь. Во всем этом так много страдания. Я так бы хотел приехать в Европу, чтобы повидаться с тобой хотя бы час, но понимаю, что это было бы сумасшествием, раз ты не разделяешь моего энтузиазма.

Сегодня мне лучше, поскольку я поговорил с тобой. Куда бы я ни пришел, мне все сочувствуют.

Твой ответ – я его уже знаю: «Ты бросил меня. Ты покинул