Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Возникает потребность не фотографировать, а работать, применяя фотографический аппарат. «Кабинет доктора Каллигари» и «Доктор Мабузо» могут, при оптимизме, считаться началом этого пути.

Фотографии, как показали нам недавно работы К. Гросса и Владимира Лебедева, могут создавать те контрасты, те ощущения несходства, которые так важны в искусстве.

Я сознательно называю имена Лебедева и Гросса, а не имя одного из первых работников фотомонтажа – Родченко.

Родченко пользуется фотографией как документом. Ему важно сходство фотографии с предметом. Гросс и Лебедев работают так, как работал когда-то, может быть и не совсем сознательно, Руссо.

Гросс пользуется навыками фотографии, приемами ее компоновки – играет условностью фотографической группы и охотно смешивает рисунок с фотографией.

Фотомонтажи В. Лебедева основаны тоже на деформирующей стороне фотографии, на ее несходстве с предметом. Это несходство усиливается своеобразной ретушевкой художника.

Родченко работает на честность и добросовестность, т. е. вырезывает фотографии и наклеивает на бумагу. Конструктивный рисунок используется им не для противопоставления фотографии, а для связи отдельных вырезок.

Современная кинотехника пока идет путем Родченко. Но дороги в противоположном направлении должны быть отмечены, так как старые поля кино вытоптаны и использованы.

Может показаться, что на новую дорогу кино вывезут возможности цветного кинематографирования и удачно демонстрированное недавно говорящее кино. Как будто нет! Искусство легко привыкает к условности. Потребности к переходу от напечатанных книг к говорящим не ощущается. Кино сейчас располагает в качестве зрителя всем миром. В кино ходит каждый. Зритель удовлетворен черно-белым снимком и привык к нему. Введение цвета будет шагом назад.

Любопытно отметить, что американская кинематография не пользуется виражами, т. е. не пускает ночь голубой или зеленой, а пожар красный. Вся лента берется в черном и белом.

Во всяком случае, аппараты для цветного кинематографирования уже стоят в конторах.

Я убежден, что широкого распространения они не получат, так же как не будет иметь успеха голос в кино.

Дело искусства скорее накапливать условности, чем их избегать.

Условность, много раз объясненная, действует потом автоматически, значимость ее кажется ясной при пропуске всех промежуточных элементов.

Кино будет двигаться в сторону нарастания условностей.

В современных американских фильмах часто пользуются «наплывом» для того, чтобы показать, что данный момент – прошлое.

Это очень важно при сложном монтаже, когда режиссер широко пользуется временны́ми перестановками.

Печаль в американской фильме передается при помощи снятия картины вне фокуса. Первоначально эти условности имели смысловую мотивировку. Наплыв был создан путем реализации образа – воспоминание выплыло в его памяти – или какого-нибудь другого, параллельного. Картина, снятая вне фокуса, может быть, первоначально должна была изображать «мир, виденный сквозь слезы».

Но теперь зритель воспринимает все эти условности так, как мы воспринимаем грамматические формы знакомого языка.

Кино не хватает сейчас не голоса, а «образа» – иносказания.

Вряд ли кино приобретет его; впрочем, в некоторых фильмах я видел намеки на метафору; так, например, в известной и в России мозжухинской фильме «Дитя карнавала» мы видим на экране сперва шарик рулетки, бегущий по колесу. Затем картина изменяется, и на том же месте экрана появляется хоровод, в середине которого танцует клоун. Здесь совпадение, несомненно, рассчитано режиссером и при всей своей бедности все же интересно как попытка…

…Но, может быть, все мои мысли о кино и похожи на мысли рыбы, которая бы стала жалеть людей за то, что у них есть какие-то ноги и нет удобных и необходимых плавников.

О Чапаеве еще раз

I

Лазорильо из Термоза – герой плутовского романа – много путешествовал, он искал места и жаждал событий.

Много путешествовал Жиль Блаз. Правда, больше по-лакейски.

Герои рыцарских романов еще раньше ездили далеко за границу известного географам.

Роман родился в скитаниях.

Романист Рустичиано в тюрьме записал скитания Марко Поло, потому что они показались ему похожими на рыцарский роман.

Романные встречи происходили за порогами Нила.

С этой точки зрения друг моего детства Жюль Верн, которого я услыхал с голоса, так, как с голоса слушали рыцарские романы в XIII веке, Жюль Верн – наследник древнейших традиций романа.

Роман родился в событиях.

Статья моя «Как сделан „Дон Кихот“» неправильна в том отношении, что в ней роман выведен непосредственно из новеллы.

Роман и новелла отличаются качественно.

Новелла кончается развязкой, а роман – только эпилогом.

Структурные особенности новеллы и романа совершенно разные, и хотя есть новеллы у Боккаччио <sic!>, которые представляют конспект романов, но большинство новелл существует отдельно от романа и несет на себе иную функцию.

Роман Ричардсона остановлен искусственно бесчисленными письмами, действие заторможено и обращено целиком в письма.

В романе Ричардсона, как в буржуазной семье, ничего не должно произойти. То, что происходит, – ошибка, и она должна быть выяснена письменно.

Купцы ломали доску, эта доска дружбы служила для опознания присланного от дальнего товарища по торговому делу коммивояжера. Ее один кусок, приносимый посланным, приходился к другому, и так родилась тема опознания.

Старый роман создавался на далеких, потерянных караванных путях, на баснословности товара, который переходил из рук в руки, на поисках путей, на воспоминаниях о путях утраченных.

Английский роман создан в стране, которая торговала биржей, вытесняя случайность, хотя и не боясь ее.

Тайны английского романа юридичны и выясняются поверенными в делах. Посмотрите хотя бы «Крошку Доррит».

Роман терял свое движение.

Греческий эпос для литературы XVIII века – живая традиция, живой, всем известный материал.

Для Гегеля роман – это уже сопротивление личности обществу, попытка среди прозы жизни отстоять для личности поэзию или научить личность покориться прозе.

Мнение Гегеля о романе достаточно известно, но не нужно только вырывать гегелевские высказывания из реальной обстановки и превращать их в высказывания о романе вне времени и пространства.

Шопенгауэр писал:

Роман тем выше и благороднее, чем больше внутренней и чем меньше внешней жизни он изображает. Конечно, в «Тристраме Шенди» почти нет действия, но как мало его и в «Новой Элоизе», и в «Вильгельме Мейстере». Даже в «Дон Кихоте» действия относительно мало, а главное – оно очень незначительно, так как почти сводится к шутке.

Сервантес называл «Дон Кихота» хитроумно-изобретательным. Сервантес создавал события, Шопенгауэр видит «Дон Кихота» таким, каким чувствует себя, – остановленным.

Он – человек остановленного времени, времени, враждебного поэзии.

Бальзак не может быть объяснен цитатами из Гегеля и не должен быть объясненным путем выключения из времени.

Пушкин упрекал современную ему французскую литературу в мелочности. Томашевский думает, что Пушкин говорил о Бальзаке.

Сенковский издавал романы Бальзака, превращая их в новеллы, сжимая вдвое и втрое путем выкидывания подробностей.

Романы Бальзака напоминают склады мебели, Дружинин их сравнивал с картинами, изображающими интерьеры, с картинами, в которых фигуры занимают последнее место.

Вещи завалили романы, остановили их.

Русский роман – роман с пропущенными главами.

XVIII век был веком великой удачи.

Литературно русский XVIII век заканчивается Пушкиным.

Романа буржуазного у нас не было, у нас не было романов, соответствующих романам Фильдинга и Смоллетта.

Исторический роман был выдвинут Марлинским, его могли бы писать декабристы. Но история была остановлена.

Роман Достоевского и Толстого уже представляет собою распад буржуазного романа, и поэтому он стадиально предшествует роману западному.

Такого романа Запад еще не знал.

Отсутствующее место неосуществленного романа занял в России роман переводный.

Достоевский вынул из романа, или пытался вынуть, социальную обусловленность и подменял в «Преступлении и наказании» статьею внутреннего обоснования всякие внешние обоснования для преступления.

Раскольников – Наполеон без цели. Достоевский подходит к определению романа, данному Гегелем.

«Смирися, гордый человек» – это основной лозунг мирового романа.

II

Литература была посвящена безвыходному описанию того, как трудно человеку