Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

то же исследование, повторял, что подростковая преступность не является последствием бедности[882]. Я. Берман, председатель Верховного суда, написал передовую статью в «Советской юстиции», в которой осудил суды за игнорирование родительской безответственности и потребностей детей. Он связал пренебрежение к детям с вольным отношением судов к алиментным делам, утверждая, что добрых 80 % присужденных выплат никогда не были осуществлены. Берман призвал ужесточить наказание за халатность родителей и более активно преследовать взрослых, вовлекающих детей в преступления. Он сделал зловещее заявление: «Угроза репрессией, угроза наказанием и правильное его применение… должны явиться сильным дополнительным орудием борьбы партии за изживание пережитков старого капиталистического общества»[883].

Ведущие юристы осудили комонесы и их головную организацию, Наркомат просвещения, за «либеральное, бесхребетное отношение к преступности несовершеннолетних», за их «гнилое мнение, что дети не должны быть наказаны». Тадевосян строго проинструктировал суды об их новой роли в рассмотрении дел несовершеннолетних. Педагогические методы комонесов объяснял он, были основаны на «лицемерных принципах либеральной буржуазии»[884]. Работа комонесов с несовершеннолетними была «бесполезной», «бесконечным изучением социальной жизни и беззубыми наставлениями детям и родителям». Народные суды ни при каких условиях не должны были повторять ошибок комонесов, приговаривая несовершеннолетних к «педагогическим мерам». Они должны были подчиняться апрельскому закону и выносить детям приговоры как взрослым[885].

Несмотря на суровое предписание Тадевосяна заменить педагогику наказанием, судьи часто отказывались выносить приговоры несовершеннолетним как взрослым. Воспитанные в прогрессивном педагогическом климате 1920-х годов, многие задавались вопросом: «Как можно наказывать детей?» Поэтому они часто приговаривали несовершеннолетних преступников к коротким или условным срокам. Тадевосян занял особенно жесткую позицию по отношению к этим «либеральным оппортунистическим „защитникам“ детей», обвинив их в том, что они «дискредитировали суды и возродили практику комонесов»[886].

Однако выполнить апрельский закон судьям мешали не только их гуманные «комонесские» установки, но и многие из тех же проблем, которые в свое время создавали препятствия для комонесов. Помимо возможности отправки детей в тюрьму, апрельский закон мало что сделал для расширения судейских полномочий. Судьи часто возвращали несовершеннолетних правонарушителей родителям, которые трудились полный рабочий день, жили в коммунальных квартирах и были явно не в состоянии уберечь своих детей от улицы[887]. Просто не хватало детских домов, трудовых колоний, исправительных школ и коррекционных учреждений, чтобы удовлетворить потребность в них. Коллекторы, задуманные как места временного пребывания подростков после вынесения приговора, быстро превратились в тюрьмы. И хотя в майском законе говорилось, что родители должны оплачивать содержание детей в государственном учреждении, подавляющее большинство родителей несовершеннолетних преступников просто не могли позволить себе платить 250 рублей в месяц, в которые обходилось содержание ребенка в таком учреждении[888]. В некоторых местах судьи приговаривали до половины несовершеннолетних правонарушителей к «условному лишению свободы» – наказанию, которое не влекло за собой никаких последствий[889].

Апрельский и майский законы стали последним этапом долгого отступления от социализированного воспитания, но в то же время они представляли собой качественно новый подход к проблеме беспризорности и преступности среди несовершеннолетних. Разочаровавшись в не дающей результатов деятельности комонесов, опасаясь нового, потенциально взрывоопасного сочетания беспризорности и безнадзорности и устав от финансовых трат на ненасытные детские дома, партия к 1935 году наконец-то нашла недорогое учреждение с, казалось бы, безграничными возможностями для размещения бездомных детей и малолетних преступников: тюремные лагеря. Резко порвав с педагогическими и реабилитационными идеалами революции, партия поручила семье, наряду с милицией, судами и прокуратурой обеспечивать социальный порядок на улицах. Семья не только не отмирала, она превращалась в неотъемлемый элемент государственного контроля над гражданами.

Преследование мужей

Усиление репрессивных мер против беспризорности, преступности среди несовершеннолетних и безответственности родителей было связано с активной кампанией по вопросу алиментов. Газеты и журналы публично позорили мужчин, использовавших женщин в своих интересах, партийные деятели призывали ужесточить наказание за неуплату алиментов, а юристы разоблачали судебные процедуры как излишне бюрократизированные, формалистические и ущемляющие интересы женщин и детей. В ходе необычайного всплеска внимания к проблеме алиментов исследователи провели несколько подробных исследований деятельности народных судов, наглядно продемонстрировав, что жалобы женщин в 1920-х и начале 1930-х годов были вполне обоснованными[890].

В Западной области в 1935 году суды рассмотрели 11 485 дел об алиментах, что составляет примерно 20 % от общего числа гражданских дел. Около 65 % (7465) алиментных дел касались исков о взыскании алиментов на детей. Почти треть из них была подана матерями, вернувшимися в суд из-за отказа мужей платить. Исследование показало, что более чем в четверти алиментных дел судьи выносили решения, основываясь на поверхностном знании финансового положения ответчика и истца. Многие суммы были слишком малы, чтобы содержать ребенка, и, что еще хуже, рассмотрение дел занимало много времени: более половины из них рассматривались месяц и более, а некоторые затягивались почти на год. После вынесения судьей решения период ожидания продолжался, пока судья передавал приказ судебному исполнителю[891].

Другое исследование, проведенное представителями ОММ, показало, что судебные приказы часто терялись бухгалтерами на рабочих местах или даже похищались ответчиками. На заводе «Красный Профинтерн» финансовый отдел не мог определить, сколько его работников подлежат вычетам из зарплаты в счет алиментов. Они редко имели точные адреса бывших жен и часто удерживали из зарплаты ответчиков не всю сумму[892]. В исследовании деятельности московских судов в 1933 году отмечалось, что прокуроры считали дела об алиментах слишком «мелкими», чтобы заслуживать внимания, и часто проявляли «бюрократическое бездушие». Здесь также около четверти судебных решений не исполнялись, секретари на рабочих местах теряли списки, а санкции за неуплату были незначительными[893].

Проблемы, с которыми сталкивались женщины в середине 1930-х годов, были весьма схожи с теми, что возникали десятилетием ранее. Однако к 1935 году юристы стали придавать алиментам новое «политическое значение». В исследовании по Западной области был сделан резкий вывод: «Это безобразное положение нарсуды должны немедленно устранить. Нужно еще раз предупредить суды, что всякое проявление бюрократизма и волокиты, невнимание к интересам матери и ребенка <..> будут решительно пресекаться и расцениваться как доказательство недисциплинированности и недооценки политического значения алиментных дел». Московское исследование рекомендовало привлекать к уголовной ответственности бухгалтеров по месту работы, задерживающих или препятствующих правильному и быстрому удержанию алиментов[894].

Начиная с 1934 года на суды стало оказываться давление с целью устранения бюрократической волокиты и привлечения к ответственности неплательщиков. В мае всесоюзный прокурор направил местным прокурорам гневные письма, в которых обвинил их в том, что их подход к делам об алиментах характеризуется «неуместной снисходительностью и бесхребетностью»[895].