Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

что государство возьмет на себя функции семьи, была отброшена. Новая сделка стала возможной именно благодаря тяжелому опыту женщин – в 1920-е годы и в период новой советской промышленной революции – в связи с распадом семьи. Хотя эта сделка удовлетворяла определенные социальные потребности, она также ознаменовала начало отказа государства от социальной ответственности и двойное бремя, которое советские женщины несут и сегодня. В конечном итоге эта сделка, которая устраивала и мужчин, и государство, оставила женщинам львиную долю ответственности за работу, покупки, домашние дела и уход за детьми.

Заключение. Оксюмороны Сталина: Социалистическое государство, право и семья

Мы не должны стремиться к высокостабильной семье и смотреть на брак под этим углом зрения. Укрепление брака и семьи – затруднение разводов – не ново, а старо: это было и в буржуазном праве[920].

Яков Бранденбургский, выступая перед ВЦИК, 1925

Эти «теории» выражались также в отрицании социалистического характера советского права, в попытках представить советское право как буржуазное – как право, покоящееся на тех же буржуазных принципах и выражающее те же общественные отношения, которые присущи буржуазному строю. Эти лица шли по проторенному пути троцкистско-бухаринских извращений[921]…

Андрей Вышинский, 1948

За два десятилетия между 1917 и 1936 годами официальная советская точка зрения на семью претерпела полный переворот. Начавшись с яростной либертарианской приверженности свободе личности и идее «отмирания» семьи, этот период завершился политикой, основанной на насильственном укреплении семейной ячейки. Аналогичные сдвиги произошли в идеологии государства и права, поскольку партия систематически устраняла либертарианские течения в большевистской мысли. Правовое понимание преступности, основанное на социальной причинности и реабилитации, уступило место новому акценту на личной виновности и наказании. Открытый интеллектуальный обмен мнениями уступил место боязливой осторожности, честные дебаты – скованной, неуверенной насмешке над дискуссией. К 1936 году газеты трубили о поддержке крепкой социалистической семьи, продуманных правовых кодексов и могущественного государства. Концепции социалистической семьи, закона и государства, больше напоминающие Константина Победоносцева[922], чем Маркса, стали новой святой троицей партии.

Сдвиги в идеологии происходили неравномерно и часто не без противоречий. Упразднение Женотдела в 1930 году ликвидировало важный центр идей и деятельности, отстаивающий интересы женщин. Ослабленный отсутствием поддержки и финансирования в 1920-е годы, Женотдел к концу десятилетия уже потерял большую часть своей власти[923]. Однако, несмотря на слабость организации, она планировала и делала возможными такие встречи, как Женский съезд 1927 года, на котором собрались сотни женщин из рабочего класса и крестьян, чтобы критиковать мужчин, партию и государство, исследовать источники своего угнетения и обсуждать идеи по изменению ситуации. Ричард Стайтс отмечает, что упразднение Женотдела ознаменовало «конец пролетарского женского движения»[924].

Однако ровно в то же время, когда Женотдел был распущен, Первый пятилетний план возродил ранние идеи женской эмансипации и «отмирания» семьи. Многие партийные активисты, побуждаемые выходом женщин на рынок труда, с энтузиазмом взялись за организацию детских садов, социальных обедов и освобождение женщин от домашних обязанностей. В правовой сфере группа юристов во главе с Крыленко в 1930 году разработала проект нового «минималистского» уголовного кодекса, призванного подорвать основы права. Проект не содержал никаких санкций против преступности среди несовершеннолетних и делал акцент на социальных мотивах преступного поведения и «социально ориентированных профилактических и реадаптивных мерах» вместо наказания[925].

Речь Сталина на XVI съезде партии в 1930 году стала типичным примером противоречивого сочетания отступления и революционного возрождения. По-прежнему придерживаясь идеи постепенного «отмирания» государства, он сформулировал новую диалектику государственной власти. «Мы за отмирание государства. И мы вместе с тем стоим за усиление диктатуры пролетариата… Высшее развитие государственной власти в целях подготовки условий для отмирания государственной власти – вот марксистская формула. Это „противоречиво“? Да, „противоречиво“»[926].

Однако к концу Первой пятилетки политика стала резко отклоняться от доктрины «отмирания». В 1932 году Вышинский опубликовал призыв к жесткому, централизованному контролю над судебной властью и к новой стабильности закона. В резкой оппозиции к Пашуканису и его последователям он утверждал, что право достигнет своего полного выражения при социализме, а не при капитализме, как утверждала школа товарного обмена[927]. В 1933 году создание Всесоюзной прокуратуры обеспечило Вышинскому и его идеям мощную централизованную основу власти. Плюрализм юридических мнений и журналов исчез. На XVII съезде партии в 1934 году Вышинский яростно нападал на Пашуканиса за «правовой нигилизм»[928]. Назначение Вышинского Генеральным прокурором в марте 1935 года стало явным триумфом над Крыленко, наркомом юстиции и сторонником доктрины «отмирания» в праве[929].

К весне 1935 года сдвиг в политике в отношении закона и семьи был зафиксирован в новых законах, призванных использовать семью для борьбы с преступностью среди несовершеннолетних. Вышинский добился уничтожения и дискредитации комонесов, Комиссии по делам несовершеннолетних, прокуратура получила новые широкие полномочия по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних, а партия возглавила кампанию по принудительному взысканию алиментов и пособий на детей. Юристы, которые раньше с вниманием относились к социальным причинам беспризорности, абортов и преступности среди несовершеннолетних, теперь с легкостью и даже циничностью оправдывали репрессивные меры под предлогом того, что условия улучшились.

К 1938 году Вышинский определил юридические теории 1920-х годов «крайне грубыми извращениями», созданными «группой псевдомарксистов, которые не жалеют сил, чтобы засорить нашу юридическую литературу псевдонаучным мусором». Он называл Пашуканиса «шпионом и вредителем» и утверждал, что Стучка и другие юристы «шли по проторенному пути троцкистско-бухаринских извращений»[930]. Пашуканис и Крыленко были арестованы и расстреляны в 1937 году. Александр Гойхбарг, идеалистический автор Семейного кодекса 1918 года, и Арон Сольц, активный участник дебатов на сессиях ВЦИК в 1925 и 1926 годах, который также был высокопоставленным членом Центральной контрольной комиссии и прокуратуры, были помещены в психиатрические клиники. Многие другие участники дебатов по Семейному кодексу, такие как Александр Белобородов, Алексей Киселев и Петр Красиков, были убиты в тюрьмах в 1936–1939 годах. Бесчисленное множество других юристов и активистов исчезли в лагерях.

К 1944 году переворот в семейном законодательстве был завершен: принятый в этом году Семейный эдикт уничтожил оставшиеся следы законодательства 1920-х годов, отменив признание фактического брака, запретив иски об установлении отцовства, вновь введя категорию незаконнорожденности и передав развод обратно в суды. По словам Питера Джувайлера, Семейный эдикт был призван способствовать укреплению семьи, «избавляя мужчину и его законную семью от финансовых и эмоциональных потрясений, возникающих в результате исков об установлении отцовства и выплаты алиментов»[931]. Двадцатилетний конфликт между законной женой и любовницей по поводу