Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

начал свое марксистское воспитание. Разговоры с Ясеневой о «Молодой России», Зайчневском, партии якобинцев-бланкистов, несомненно, осели в памяти Ленина. На это указывает следующий факт. Осенью 1904 г., после двенадцати лет полного забвения Ясеневой, отсутствия между ними какой-либо переписки, Ленин вдруг вспоминает о ней, пишет ей из Женевы в Саратов письмо, «чрезвычайно радуется», узнав, что она «жива», и очень хотел «возобновить дружбу» с нею (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 387).

Что случилось, что толкнуло его вспомнить о ней? На это легко ответить: написав «Шаг вперед, два шага назад», Ленин в это время пришел к твердому убеждению, что ортодоксальный марксист-социал-демократ непременно должен быть якобинцем, что якобинство требует диктатуры, что «без якобинской чистки нельзя произвести революцию» и «без якобинского насилия диктатура пролетариата – выхолощенное от всякого содержания слово». Но ведь это все близко к тому, что, следуя призыву Чернышевского, к топору приглашала «Молодая Россия», весьма близко к тому, что развивала программа «якобинцев-бланкистов», излагавшаяся Ясеневой. Как тут ее не вспомнить! Тем более что Ленин узнал, что Ясенева примкнула к большевистскому течению и «занимает солидарную с нами позицию» (письмо к Ясеневой опубликовано в Полном собрании сочинений Ленина). Эту почти никому не известную историю с «Молодой Россией», партией «якобинцев-бланкистов» и разговорами Ленина с Ясеневой мне казалось уместным привести. Она бросает особый свет на ряд заявлений Ленина, о которых буду говорить в главе о том, как он писал «Шаг вперед, два шага назад».

Несколько строк в добавление. Зайчневский – глава «русских якобинцев-бланкистов»– умер в 1896 г., на смертном одре, в бреду споря с Лавровым и доказывая, что «недалеко то время, когда человечество… шагнет в светлое царство социализма»[315]. С его смертью, писал в 1925 г. Мицкевич, один из виднейших последователей Зайчневского, «умерло русское якобинство, для того чтобы воскреснуть в новом виде в русском марксизме – в революционном крыле русской социал-демократии – в большевизме»[316]. Не только Ясенева, но «все из участников кружка Зайчневского» – тот же Мицкевич, А. Романова, Л. Романов, Арцыбушев, Орлов и другие – потом прислонились к Ленину, стали большевиками. «Очевидно, якобинство предрасполагало к большевизму»[317]. Очевидно и другое – большевизм предрасполагал к якобинству. Вспоминая отправной политический документ русского якобинства – прокламацию «Молодой России», но упуская из виду, что она навеяна «топором» Чернышевского, Мицкевич указывал, что это «замечательное» произведение содержит много лозунгов, претворенных Октябрьской революцией.

«…тут и предсказание, что России “первой выпадет на долю осуществить великое дело социализма”;…тут и предсказание, что все партии, теперь оппозиционные, объединятся против социальной революции; тут и требование организации общественных фабрик, общественной торговли и национализация земли, и конфискация церковных богатств….признание необходимости для совершения революции строго централизованной партии, которая после переворота «в наивозможно скором времени» заложит основы «нового экономического и общественного быта» при помощи диктатуры[318], регулирующей выборы в национальное собрание так, чтобы в состав его не вошли сторонники старого порядка. Все это идеи Октябрьской революции; не хватает только одного – пролетариата…»[319]

Мицкевич совершенно прав: Октябрьская революция 1917 г. провела в жизнь много лозунгов «Молодой России» 1862 г.; в течение десяти с лишком лет практически осуществлялись даже такие лозунги, как уничтожение брака и семьи. И вот что достойно внимания. В архивах Слепцова было найдено письмо, написанное в 1889 г. Зайчневским какому-то неизвестному Андрею Михайловичу. На вопрос последнего: что знали и читали составители «Молодой России»? – Зайчневский ответил: «Марксятину мы тогда еще не читали».

Замечание весьма интересное. Из него явствует, что руководимая Лениным Октябрьская революция могла быть «сделанной» без всякой «марксятины», а только исходя из поучения «перепахавшего» Ленина Чернышевского.

Ленин-спортсмен. История с ручной повозкой

Читая разные описания жизни Ленина, его биографии, да и подавляющую часть воспоминаний о нем, мы все время видим Ленина только в качестве производителя политических резолюций, организатора большевистской партии и Коминтерна, человека, занятого только борьбой и сокрушением инакомыслящих. Вы не найдете указаний на то, как жил Ленин вне политической сферы, каковы были его привычки, как он одевался и т. д. Все мелочи, входящие в жизнь всякого человека, в описаниях жизни Ленина обычно тщательно вытравлены. В результате получается не живая, а какая-то геометрическая фигура. А между тем мелочи, связанные с характером, обычаями Ленина, именно потому, что одними прославляемый, проклинаемый другими, он уже вошел в историю XX в., – не менее интересны, чем мелочи, входившие в жизнь, например, Наполеона I. Ведь на ход истории личность Ленина наложила отпечаток, конечно, не меньший, чем Наполеон. Вот почему, в отличие от других авторов воспоминаний, мне хочется рассказать о некоторых известных мне «мелочах», кое-каких фактах, ничего не прибавляющих нового для характеристики «политика» Ленина, но интересных как черточки для портрета живого, а не «геометрического» Ленина.

Красиков в день моего приезда в Женеву представил меня Ленину следующими словами: «Смотрите, Ильич, на эту дохлую кошку. Можете ли вы поверить, что этот человек имел лошадиные мускулы и подбрасывал десятки пудов?»

Конечно, я «не подбрасывал» и не мог «подбрасывать десятки пудов», таких геркулесов в природе вообще нет, не было и не будет – это миф. Какой же вес я мог поднимать не тогда, когда после голодовки стал «дохлой» кошкой, а до этого? Именно этот вопрос предложил мне Ленин при одной нашей встрече.

– Правда ли, что вы легко могли поднимать десять пудов?

П.А. Красиков

– Нет, это очень, очень далеко от истины. Самое большее, что я двумя руками поднимал вверх на вытянутых руках, было семь пудов двадцать фунтов. Это вес, который могут поднять не все атлеты, подвизающиеся в цирках, но это, конечно, значительно меньше рекордов прославленных атлетов.

– Если, – заметил Ленин, – вы могли над головой поднять семь пудов двадцать фунтов, значит, могли бы поднять от земли, наверное, вдвое больше.

– Нет, это не так. Пробы поднятия от земли максимального для данного лица веса мне кажутся опасными. Так можно нажить грыжу. Следуя указаниям в Уфе моего монитера[320] по атлетике С.И. Елисеева, держателя в то время (конец девяностых годов) всех мировых рекордов по поднятию тяжестей, я за это и не принимался. Один раз поднял от земли на немного девять пудов, и это было столь тяжело, что больше за такой номер я не брался.

Ленин меня слушал с явным недоверием:

– Здесь какой-то физический или физиологический абсурд! Не пойму, как же это так – поднимали над головой семь пудов, а девять пудов еле подняли с земли?

Объяснить этот факт с точки зрения «научной» я никак не мог. Мог лишь указать, что между максимальным весом, который, умеючи, можно двумя руками поднять вверх, и максимальным весом, поднятым от земли, совсем нет того огромного разрыва, который предполагает, так сказать, здравая сравнительная логика.

На этом наш разговор не кончился. Ленин меня крайне удивил (сколько раз он меня удивлял!), когда обнаружилось,