Усилитель 7. Тройка, семёрка, туз - Алексей Урусов

официально познакомиться с князем, так как с матерью Маши я познакомился накануне «ночи дуэлей», а уже потом и речь о сватовстве заводить. Или хотя бы сговариваться, а сватовство и помолвка могут быть позже — как князь решит. И если он мне откажет, то через неделю, когда я стану дворянином, или чуть попозже, когда получу баронский титул — оправлю к князю Андрею Григорьевичу брата Александра со сватовством. И пусть князь Мищерский попробует отказать цесаревичу. Но надеюсь, что всё пройдёт благополучно: Маша своей маме делала прозрачные намёки о нашем стремлении «узаконить отношения», княгиня Наталья Кирилловна донесла эту информацию до мужа, а князь Андрей Григорьевич высказывался обо мне в положительном ключе, так что вероятность благополучного исхода переговоров высока.

Маша рассказывает мне о своих родственниках. Закончив рассказ об отце, его привычках и предпочтениях, она переходит к матери, братьям и сёстрам, кумовьям и золовкам, и другим родственникам, листая на смартфоне фотографии с их портретами и давая короткие характеристики. Запоминать вроде получается, но род у Мищерских многочисленный, даже с отдалённой роднёй знаются и много с одинаковыми именами — одних Юриев под десяток.

— Но сегодня во дворце Юр будет всего трое, возраста у всех и внешность разные. Так что не перепутаешь! — улыбается княжна.

— Вот же, бабушка, похоже, выдастся мне сегодня Юрьев день! — вздыхаю, улыбаясь, я. Стараюсь шутить, чтобы снять немного напряжение с княжны, которая по-прежнему взволнована ожиданием важного события в нашей жизни.

— А ты как хотел? Предок наш, Юрий Федорович Мищерский в Куликовской битве командовал полком и погиб в сражении. Род об этом помнит, — снова улыбается княжна. — А девочек многих Екатеринами называют, — продолжает она, — Екатерине Николаевне Мищерской, дочери Карамзина, не только Жуковский и Вяземский, но и Пушкин стихотворения адресовали, переписку вели, и дружны были с её семьёй. Считается, что Екатерина красоты была необыкновенной и очень умной женщиной, великосветский салон держала. Портреты её сохранились, но не знаю, насколько художники приукрасили. А по портретам и впрямь красавица.

Шоссе начинает небольшой поворот и спуск, и автомобиль слегка сбрасывает скорость. Увлечённый беседой, историческими экскурсами и близостью Маши, я бы не обратил внимание на лампочку, «замигавшую» в моём мозгу, если бы это моргание мгновенно не превратилось в «колокол», обычно звучащий в моей голове в минуты опасности. Колокол не просто зазвонил, он ударил в набат. Разбрасываю магический дар, отдавая ему приоритет перед обычным зрением, но сосредотачиваюсь на округе. Вряд ли опасность может быть где-то далеко. И здесь: дорога, машины, люди. Впереди необычно много энергетических точек от людей, особенно с учётом того, что мы в чистом поле и населённых пунктов поблизости нет.

Княжна заметила, что я резко сосредоточился и посерьёзнел и умолкает, вопросительно глядя на меня: автомобиль по-прежнему тихо шуршит шинами на спуске и никаких новых раздражающих факторов за последние минуты ни в видимом диапазоне, ни в слышимом не появилось.

Под колокола в голове, звонящие во всю Ивановскую, анализирую ситуацию: что встревожило мой дар? Единственное, что является подозрительным: впереди слева и ещё подальше, цепочки из людей, в каждой человек по десять: как будто отделения заняли позицию для стрельбы. Хорошо, кстати, позиция выбрана — наша машина спускается с бугра, но угол её движения меняется незначительно и для стрельбы позиция идеальная; поправку на перемещение автомобиля вводить легко. Глазами эти «цепочки» я не вижу — они впереди, на подъёме на следующий холм. Пока оцениваю уровень необычности происходящего, в энергетическом зрении вижу, что от ближней группы, расположенной слева, отделяется два ярких энергетических пятна и устремляются нам на встречу. Это же…

Кричу водителю: — Гранатомёты!! Ракетные комплексы!! Два выстрела на одиннадцать часов, тормози и маневрируй!!!

Водитель тут же крепко сжимает руль, притормаживает и начинает смещаться влево — благо, встречных машин поблизости нет. Охранник, сидящий на переднем кресле, выхватывает пистолет из кобуры. Слегка сжимаю своей рукой руку княжны — вижу, что от неожиданности она испугана.

Летящие ракеты уже видны, водитель старается то экстренно снизить скорость, то резко прибавить и как-то увернуться от реактивных ракет, но увы: похоже, они с лазерным наведением и поправляют курс на захваченную цель. Первая ракета уверенно входит в нижнюю часть капота, и машину резко дёргает вправо; вторая граната попадает по салону в днище и стойку в районе передней дверцы. Я успеваю немного приподняться и в развороте прикрыть княжну; чувствую, как по моему телу тупо ударяет что-то, в нескольких местах меня пронизывает боль. Автомобиль сносит с шоссе, и он кувырком летит в кювет…

… Видимо, сколько-то времени я был без сознания. Когда очнулся, вначале скривился от боли, наполнившей всё тело, и лишь потом удивился тому, что я лежу на снегу. Мгновенно вспомнил вражескую атаку; снегом, сразу же ставшим бледно-розовым, стоило мне взять его в руку, протираю лицо. Пытаюсь приподняться на руках, точнее на руке — на вторую не обопрёшься, похоже, сломана; магическим зрением осматриваю окрестности. Княжны нигде нет…

Похитили?

Всё-таки отталкиваюсь от земли и приподнимаюсь: я в кювете. Рядом комья земли вперемежку со снегом, срезанные ударом автомобиля. Раскуроченная машина в нескольких метрах впереди, из лобового стекла торчит водитель. Мёртвый. Охранник на снегу, забрызганном кровью. Тоже мёртвый.

А правее, на снегу — княжна. И жизни в ней нет. И в двух моих будущих детях — тоже. Встаю на колени. Морщусь от боли и покачиваюсь, стараюсь сосредоточиться, чтобы не заорать от отчаяния и не потерять сознание. Вначале на четвереньках, опираясь на одну руку и сцепив зубы от пронизывающих весь организм болевых ощущений, ползу к Маше, потом всё же умудряюсь привстать; подхожу, падаю перед нею на землю. У моей жены безмятежное, спокойное, немного удивлённое лицо. Глаза, наполненные добротой и верой в лучшее, устремлены в небо. Нет в ней жизни. Кладу на лицо любимой руку, подержав немного снимаю — глаза закрылись.

Сквозь слёзы шепчу: — Господи, прости прегрешения рабе Твоей Марии вольные и невольные и даруй жизнь вечную в Царствии Небесном!

Осторожно беру в ладони её тонкую бледную руку. Холодную. Подношу к лицу и улавливаю тонкий запах ладана… Вспоминаю наш вечер перед первой ночью и строчки из Вертинского, что я тогда произнёс: — Ваши пальцы пахнут ладаном…

Вот же, напророчил…

'Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

И когда весенней вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай'. *

Целую эти холодные, любимые, ставшие безжизненными, пальцы. Мир подёрнут белой дымкой. И на этом призрачном и колеблющемся фоне вижу, что