Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

все время на восток, не сворачивая. Все пряменько, пряменько, пряменько — поняла? Попадется болото — ничего, шагай через болото. К морю выйдешь — плыви через море, только не сворачивая, а то заплутаешься. А как выйдешь на берег, по правую руку увидишь ты лес втрое выше нашего, и листья там не зеленые, а белые, седые — уж больно тот лес стар. А посреди леса увидишь ты холм, весь он белой травою порос, а в том холме — пещера. А посреди пещеры — белый камень. Отвалишь ты камень, а под ним колодец. А вода в том колодце — кипит, бурлит, словно кипяток, и сама собою светится. Принеси той воды кружечку, покропи клены, и они тотчас же оживут. Вот и все. Фу, устала. Никогда в жизни столько не говорила о других, все, бывало, о себе, о птичке-малышке.

Василиса. А сколько туда ходу?

Баба-яга. Не менее году.

Федор и Егорушка вскрикивают горестно.

Василиса. Обманываешь ты!

Медведь. Нет, не обманывает. Вот радость-то! (Хохочет.) Вот горе-то! (Плачет.)

Василиса. Что с тобой?

Медведь. Успокоюсь — расскажу.

Баба-яга. Иди, иди, Василиса. Не теряй времени.

Василиса. Мы и тебя захватим.

Баба-яга. Избушка на курьих ножках через чащу не проберется. А выпускать меня — как можно! Ускользну! Нет, уж придется вам одним шагать. Год туда — год обратно, а за два года мало ли что может приключиться. Может, все еще по-моему повернется! Иди, иди, чего ждать-то!

Василиса. Постой, дай с друзьями посоветоваться.

Отходит в сторону со всеми своими друзьями.

Что с тобой, Миша, делается? Почему ты то смеешься, то плачешь?

Медведь. Ха-ха-ха! Ох-ох-ох! Вот оно, наше спасение, тут, возле, а не ухватишь.

Василиса. Почему?

Медведь. Василиса, родимая, слушай. Сейчас я, ха-ха, расскажу, ох-ох, все по порядку. Помнишь, я говорил тебе, что моего деда Змей Горыныч просто так, для смеху, взял да и опалил огнем?

Василиса. Помню, Мишенька.

Медведь. Когда приключилась у нас эта беда, отец мой, Потап Михайлович, кубарем в пещеру. К живой воде. И домой со всех ног. Мы тогда недалеко от пещеры этой жили. Ха-ха-ха, ох-ох-ох!

Иванушка. Да рассказывай ты, не томи душу!

Медведь. Возвращается он с ведром живой воды. Горе, горе! Лежит старик и не дышит. Вокруг родня плачет. Лес насупился, как осенью. Обрызгали деда живой водой — что за чудеса: шерсть опаленная закурчавилась, как новая, старое сердце забилось, как молодое, встал дед и чихнул, а весь лес ему: на здоровье. Ха-ха-ха! Ой-ой-ой!

Шарик. Да не плачь ты, хозяин, а то и я завою.

Василиса. Рассказывай дальше.

Медведь. И остался у меня с тех пор целый кувшин живой воды. Ха-ха-ха!

Василиса. Где же кувшин-то?

Медведь. В сундучке моем, ха-ха-ха!

Василиса. А сундучок где?

Медведь. У Бабы-яги в избушке. Она его под печкой держит. Чтобы я не уволился без спросу. Ох-ох-ох!

Василиса. Придется отпереть замок-то!

Котофей. Нельзя! Ускользнет мышка наша из своей мышеловки. Мы иначе сделаем. Я прыгну тихонько на крышу да по трубе печной в избу. Да и добуду все, что требуется.

Медведь. Почует она!

Шарик. Ничего. Я ее раздразню, и она ничего не услышит.

Кот исчезает. Шарик бежит к избе.

Баба-яга! Ты хвастала, будто по-собачьи понимаешь?

Баба-яга. А конечно, понимаю. Для того чтобы ссориться, нет лучшего языка, чем собачий. А я, мушка, люблю ссориться!

Шарик. Гау, гау, гау! Скажи, что это значит?

Баба-яга. А это значит: сюда, охотник, белка на сосне.

Шарик. Смотри, и вправду понимает. А это? (Лает.)

Баба-яга. Поди сюда, я тебе хвост оторву.

Шарик. А это? (Лает.)

Баба-яга. Ах ты, дерзкий пес!

Шарик. Не поняла?

Баба-яга. Ты посмел мне сказать, что я любого голубя добрее? Так вот же тебе за это! (Лает.)

Шарик отвечает ей тем же. Некоторое время они лают яростно друг на друга, как псы, которые вот-вот подерутся.

(Внезапно обрывает лай.) Караул, грабят! (Исчезает.)

В избе мяуканье, фырканье, вопли, потом полная тишина.

Шарик. Воу, воу! Погиб наш котик! Воу!

Иванушка. Мне надо было бы полезть.

Медведь. Да разве ты в трубу пробрался бы? Это я, окаянный, во всем виноват. Зачем я живую воду в сундучке держал?

Федор. А мы-то стоим и с места двинуться не можем.

Шарик. Воу, воу! Уж так я ругал ее обидно, ангелом называл — и то не помогло. Воу, воу!

Василиса. Да погодите, может быть, он еще и жив и здоров. Кс-кс-кс.

Молчание.

Иванушка. Бедный котик!

Василиса. Постойте, погодите! Я забыла, что он даже и не понимает, что такое «кс-кс-кс». Кот строгий. Котофей Иванович!

Голос с крыши: «Мур!»

Медведь. Жив!

Шарик. Что же ты не идешь, сердце мне надрываешь?

Котофей (издали). Вылизываюсь. В саже вымазался.

Медведь. А мы думали, что ты погиб.

Котофей (издали). Нет, она меня было цапнула за хвост, да я отбился. (Прыгает с крыши, в лапах большой кувшин.)

Василиса. Этот кувшин, Миша?

Медведь. Он самый!

Баба-яга (в окно). Выдохлась вода, выдохлась, выдохлась!

Егорушка. Мама!

Василиса. А ну-ка, отойдите в сторонку, друзья.

Все отходят в сторону. Василиса подходит к кленам. Кувшин тщательно перевязан и закупорен круглым дубовым бруском. Когда Василиса вынимает брусок, из кувшина поднимается синее пламя.

Баба-яга. Горе какое, не выдохлась.

Василиса брызжет живой водой на клены. И тотчас же они исчезают в синеватом тумане. Глухо-глухо, как из-под земли, звучит музыка. Но вот она становится все явственнее, все веселее. Туман рассеивается. Клены исчезли. На поляне стоят два мальчика одного роста, они похожи друг на друга и на Иванушку. Они оглядываются растерянно, как будто только что проснулись, и вдруг замечают Василису. Они вскрикивают: «Мама!»

Василиса (обнимает их). Мальчики мои, мальчики!

Котофей. Радуйтесь, радуйтесь, теперь вас никто не посмеет тронуть.

Егорушка. Иванушка!

Федор. Братец! (Обнимает брата.)

Василиса. Дети мои, дети! Какими пропали, такими и нашлись! И на денек старше не стали!

Федор. Мама, мы больше не будем.

Егорушка. Мы теперь будем расти не по дням, а по часам!

Федор. Мама, идем, идем. Мы столько стояли на этой поляне...

Егорушка. Что ноги больше стоять не хотят. Прощайте, деревья-друзья, не обижайтесь, нам домой пора.

Деревья (шелестят негромко, но явственно). Прощайте, прощайте, братцы клены! Не обижайте нас! Не забывайте, что мы живые. Не разучитесь говорить по-нашему, когда домой вернетесь.

Федор. Никогда не разучимся!

Баба-яга. Кончится ли это безобразие! Стоят и радуются