Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Посовещавшись, супруги приняли Евдокию на должность кормилицы. И стала она Митеньке второй мамой. И если поначалу Агриппина Лаврентьевна сторожилась и присматривалась, наблюдала и бдила за нянькой, то вскоре уже поняла, что Дуняша работу свою знает, к обязанностям относится ответственно, и потому можно доверить ей сыночка. К тому же, подметила Агриппина, что Дуняшка толк в приметах знает, ведает кой-чего, и это её подкупило, она почувствовала, что они найдут понимание с кормилицей. Так и вышло. Потихоньку Агриппина Лаврентьевна с супругом стали выбираться в свет, посещать знакомых, и Иннокентий Прокопьевич не мог нарадоваться тому, что жена оживает и возвращается к прежней форме. Здоровье её значительно поправилось и на щеках даже заиграл румянец. Дуняшка и гуляла с Митенькой, и спала тут же в детской, и кормила мальчика, и купала.

– Вы отдохните, Агриппина Прокопьевна, а я сама. Мне только в радость с Митенькой возиться, – говорила она хозяйке.

И вот нынче хозяева снова отбыли в гости к кому-то, а Дуняшка занималась обычными своими делами с младенчиком, который весь вечер шибко плакал и куксился, поджимал ножки, теребил своими маленькими пальчиками нянькино платье и никак не желал спать. Что-то беспокоило его. То ли перемена погоды, то ли ещё что. Уж Дуняшка и вокруг колыбели свечу обносила и соли четверговой под порог сыпанула – а ну как полуночницы, криксы-вараксы дитёнка мучают? Но всё без толку. Однако же мало-помалу Митенька успокоился и уснул на её руках. И сейчас Дуняшка, запястья которой уже онемели, намеревалась уложить наконец мальца в колыбель, да спуститься в кухню, перекусить чего. Зимняя ночь длинная, тёмная, силы ей ещё понадобятся. Хозяева велели ей в любое время не стесняться и ходить кушать, ибо молоко у неё всегда должно было быть. Дуняшка и не стеснялась.

Она склонилась над колыбелью, позевая, и тут вдруг Митенька всполошился, дёрнулся, невесть чего испугавшись, то ли привиделось чего во сне, то ли кишочки скрутка прихватила, а только закричал он так, что Дуняшка от неожиданности вздрогнула и пошатнулась. Митенька же выгнулся в дугу от крика, зашёлся, и в этот самый миг с размаху приложился родимчиком о резную шишечку на изголовье колыбели. Ударился. И тут же стих, обмяк в нянькиных руках. Дуняша заорала дурниной, но тут же опомнилась. А ну услышит кто! Прикусила губу до крови. Трясущимися руками положила-таки Митеньку в колыбель, и принялась поспешно его осматривать. На головке раны нет, только синячок небольшой наливается, шишка будет, похоже. Но это ведь ничего, ничего, правда? Она полотенчишко, смоченное в холодной водице, приложит и всё пройдёт. Но только отчего же он молчит? Почему смолк резко?

– Митя, Митенька, – дрожа от ужаса позвала Дуняшка, потеребила его ручки, помассировала пяточки, погладила по щёчкам.

Ребёнок не отзывался. Она затрясла сильнее, положила руку ему на животик – дышит или нет? Не слышно. Приложила к грудке ухо – ничего не понятно. Перевернула младенца на живот, принялась постукивать по спинке – никакого толку. Она затрясла Митеньку сильнее, уже испуганная до смерти, бледная и дрожащая.

– Митя, Митенька! Очнись! Господи, святые угодники, что же делать? – она заметалась по комнате, ноги стали ватными, не слушались, язык заплетался. «Что сделает с ней хозяйка? Небось прикажет высечь её плетьми, а после, если она, Дунька, не помрёт, то сдадут в полицию, и станет она каторжницей». Дуняшка взвыла и схватила себя за волосы, выдирая клоки. Затем вновь кинулась к колыбели, склонилась, вглядываясь в лицо ребёнка. Под глазами и вокруг губ у того ясно обозначилась синева. Кожа побелела. Головка безвольно свесилась на одно плечо, как у тряпичной куклы. Дуняшка схватилась за его пальчики и отпрянула – они были холодные.

– Неужели тело так скоро остывает? – невпопад подумалось ей, а глаза её меж тем, дико вращаясь, зыркали по сторонам в надежде на спасение.

– Что же делать? – судорожно соображала она, понимая, что ребёнок погиб.

И всё это из-за неё. Из-за одного единственного рокового удара. Точнее нет, она не виновата, это всё рок, судьба, стечение обстоятельств. Но как доказать это хозяевам?! Они ни за что не поверят. А ребёночек-то у них не абы какой по счёту нарождённый, а первый и вымоленный, поди и вовсе больше не родит Агриппина, вон она какая болезная да хилая. После этих-то родов еле выправилась и молока эва нет.

– Сбежать? – мелькнуло в голове, – А куда? Везде найдут. Из города скрыться всё одно не успею. Объявят в розыск. Нет, кой-какие накопления у неё имелись, конечно, не такая уж она дура, но чтобы нанять хорошего адвоката и речи быть не может. Доктор с его связями сгноит её в тюрьме при любом раскладе. Как же поступить?

Она бросилась к двери, потом снова к окну, затем остановилась посредине комнаты, тяжело и часто дыша, и тут вдруг услышала звук, который ясно дал понять – бежать поздно. Во двор въехал экипаж. Хозяева вернулись домой. Сейчас Агриппина Лаврентьевна войдёт в детскую и ей конец. Дуняша взвыла, но тут же взяла себя в руки. Надо что-то придумать, срочно, немедленно!

– Сделаю всё так, словно всё в порядке, – осенило её, – А когда хозяйка обнаружит, что Митенька помер, то притворюсь, что и сама в ужасе. В её теперешнем состоянии изобразить это было нетрудно, и Дуняшка так и поступила.

Одним прыжком она очутилась у колыбели. Уложила Митеньку так, словно он спит, оправила рубашонку и завязала чепчик, чтобы не сразу обнаружили шишку на родничке, укрыла мальчика одеяльцем и села в кресло, стоявшее в углу. Сердце бешено колотилось и пропускало удары.

– Надо взять себя в руки, – прошептала она, – Надо сделать вид, что я дремлю.

Она прикрыла глаза и сделала три глубоких вдоха и медленных выдоха. На лестнице послышались шаги.

– Ну вот и всё, – подумала Дуняшка и почти провалилась в обморок, но усилием воли приняла безмятежный вид.

Дверь в детскую отворилась и на цыпочках, осторожно ступая, в комнату вошла Агриппина Лаврентьевна.

Глава 3

Струйка пота ползла между лопаток, хотя Дуняшка ощущала лишь невыразимый леденящий холод. Наверное, именно такой сковывающий мороз обымает тело покойного в могиле, под землёй, когда стужа наметает сверху сугробы и никто из близких не придёт в это белое царство спящих вечным сном до самой весны. Дуняшка слышала, как гулко колотится в груди сердце, отдаваясь в ушах. Горло сжало железной хваткой. Сейчас, сейчас раздастся крик матери, узнавшей о том, что её ребёнка больше нет на этом свете. О, есть ли что на свете страшнее этого вопля, проникающего, кажется, в самое нутро и разрывающего внутренности когтистой своей лапой? Всё отчаяние мира, вся боль его, всё горе и неизбывная печаль, вся тоска и безнадёжность собраны в нём. Квинтэссенция ужаса. Раз, два, три. Шаги Агриппины Лаврентьевны дошли до колыбели. Остановились.

– Надо было взять рукоделие в руки, сделать вид, что вяжу, – запоздало сообразила Дуняшка, – Но поздно. Теперь хозяйка обвинит меня в том, что я уснула и проглядела ребёнка. Да что уж теперь… Всё одно, ответ нести.

Тишина, гнетущая и тяжёлая, повисла в детской. Она давила на сознание. Заставляла душу дрожать. Со дна её, клокоча, поднималось странное чувство, то ли возмущение, то ли обида, то ли ярость.

– Да я ночи напролёт не сплю с их дитём, покуда они по гостям разъезжают, да в постелях нежатся, – стиснув зубы думала Дуняшка, всё так же не открывая глаз, – Я всё делала для Митеньки. И нет моей вины в том, что случилось. Разве я желала ему зла? Нет. Я была ему доброй нянькой. А в том, что произошло лишь Божья воля, рок.

В носу защипало, комок подкатил к самому горлу.

– Нет, нет, нельзя плакать, нельзя выдавать себя, – спохватилась Дуняшка, – Поздно. Теперь уж только играть до конца.

И она прерывисто вздохнула, словно бы во сне.

– Митенька, зайчик мой, – донеслось со стороны колыбели.

Агриппина Лаврентьевна, ласково обращаясь к сыну, склонилась над ним.

– Как сладко спит, – сказала она вслух, обращаясь как бы в никуда.

Вздохнула.

– Да не спит он, не спит! – хотелось закричать Дуняшке, – Помер он!

Но она, конечно же, смолчала, едва сдерживая нервный