Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

до скрипа скатерти, тарелки и бокалы с фужерами, сновала по дому быстрой, летящей походкой, проверяя последние штрихи. Ёлка блистала праздничным нарядом, розовела пряниками, переливалась шарами и стеклянными сосульками, а уложенные под нею подарки в коробках с бантами так и манили к себе. Дуняшка с Митенькой на руках сначала гуляла по дому, слоняясь по этажам, а затем решила отправиться на свежий воздух. Подходило время сна для младенца, и кормилица решила, что мальчику хорошо было бы поспать на дворе. Тем более доктор часто об этом говорил и настаивал на проведении как можно большего времени на прогулке.

– Свежий воздух и солнце – наипервейшие лекари, – повторял Иннокентий Прокопьевич.

Он любил, чтобы дома всегда были приоткрыты окна и гулял сквознячок, даже в зимнее время. Агриппина же Лаврентьевна всегда мёрзла, притворяя за мужем форточки и затыкая на зиму продухи, просила плотнее закрывать двери и не впускать в дом холод. Глаза её водянистые и русалочьи вспыхивали радостью в летние знойные дни, когда наступала Троицкая неделя, а за нею и Семик, когда солнце припекало меж кучерявых белых облаков на голубом небе, а высокие травы на лугах зеленели и колосились, ходили волнами под потоком ветра, и в них бегали по ночам мавки, перекликаясь и перешёптываясь, накликая беду на припозднившихся одиноких путников. Доктор с утра укатил в госпиталь, чтобы навестить больных, и вручить приготовленные заранее подарки. Нынче Христос рождается, славите! Славите все пришедшего в мир Младенца!

Дуняшка покрепче перехватила тугой свёрток, переложила с руки на руку, и, поправив варежкой шаль на голове, пошла на пятый круг по двору.

– Что, не спит? – окликнула её Аннушка, заканчивая сгребать выпавший за ночь снег в сугробы и отставляя лопату в сторону.

– Засыпает, – полушёпотом ответила Дуняшка, приподняв кружевной уголок, прикрывающий личико Митеньки, чтобы тому не обморозило щёчки.

Прошло три дня с той злополучной ночи, когда Дуняшке почудилось (конечно, почудилось), что её молочный сын умер, ударившись темечком о резное изголовье колыбели, и теперь она уже окончательно успокоилась, уверовав в то, что всё было не более, чем привидевшимся ей в дрёме кошмаром. Она была уставшая, стояла ночь, сумрак, вот и показалось невесть что. А то, что Митенька в эти дни несколько раз прикусывал до крови её грудь во время кормления, так это у всех маленьких так, у кого зубки начинают резаться. Дуняшка прикоснулась варежкой к тому месту, где под толщей шубейки и платьем находился воспалившийся, припухший сосок, и подумала:

– Ничего, нынче свиным салом натру, у Пелагеи Дмитриевны попрошу топлёного, трещинки и подживут. А Митеньке пока буду с другой груди давать молочка.

– Аннушка, – подошла она к девушке, собиравшейся уже, было, уходить со двора в дом, – Ты вот что, пригляди чуток за Митенькой, я мигом обернусь.

– По нужде, штоль? – Аннушка сняла рукавички и подула на ладошки, пальцы её немного озябли.

– Агась, – Дуняшка прикинула сколько ей понадобится времени на то, чтобы добежать до кухни и, взяв сальца, укрыться в детской и намазать пульсирующую грудь, а после вернуться во двор, – За минуток десять управлюсь.

– Ступай, конечно, давай мне Митеньку, – кивнула Аннушка.

– Да чего держать-то, эва я его положу в саночки. Ты только пригляди, чтобы не заревел, а коли заревёт, так покачай.

Аннушка кивнула и осталась охранять чуткий сон младенца, а Дуняшка взбежала скорёхонько по крыльцу, отаптывая с валенок снег. Через мгновение она скрылась за дверью. Аннушка бросила взгляд на саночки, застеленные тёплым одеялом, в которых мирно спал ребёнок, и тут же внимание её привлекли две вороны, сидевшие на берёзе, что росла в углу двора. Пернатые переговаривались промеж собою, беспокойно глядя чёрными бусинами глаз на лежащего в саночках Митеньку и, как показалось Аннушке, осуждающе качали головами.

– Ну надо же, – усмехнулась она, притопывая, чтобы согреться, – И придумается же, птицы, как птицы, разве могут они говорить и тем более думать.

В этот момент ворота распахнулись и во двор неспешно въехал доктор, верхом на своём кауром жеребце, рядом с ним трусцой семенила любимая его собака, русская гончая Лиззи, с которой ходил Иннокентий Прокопьевич на охоту и которая часто сопровождала его в поездках по больным, коих навещал он в городе и близлежащих деревнях. Длинные ноги Лиззи переступали изящно и важно, остроносая морда выражала высшую степень воспитанности и собачьего интеллекта. Да, Лиззи, несомненно, была очень умной собакой, и хозяин восхищался ею и хвалился гостям, какая она талантливая и как легко поддаётся дрессировке. Он обожал свою девочку, как он звал её. Внезапно некое неуловимое движение произошло в выражении собачьей морды. Что-то резко изменилось в её настроении и взгляде карих глаз. Шерсть на загривке вздыбилась. Лиззи оскалилась, напряглась и уставилась в одну точку. Доктор, не замечая перемен, спрыгнул с коня, взял его под уздцы и хотел было вести на конюшню, чтобы распрячь и задать корму, как вдруг произошло невероятное. Лиззи сорвалась с места и одним прыжком достигла саночек. Аннушка громко закричала, застыв на месте от растерянности. Лиззи толкнула саночки мордой и те повалились на бок, а свёрток с младенцем покатился калачиком по снегу. Гончая замерла на секунду, а затем, зарычав грозно и утробно, бросилась прямо на ребёнка.

Доктор, не ожидавший такого поведения от своей любимицы, и потому ошарашенно глядевший на это действо, наконец, пришёл в себя и кинулся к сыну. Лиззи вцепилась зубами в одеяльце, коим был укутан Митенька и принялась трепать его, мотая головой из стороны в сторону и тряся кулёк. Раздался крик младенца. Одновременно с ним закричала Аннушка и тоже бросилась к собаке. Лиззи на миг отвлеклась от свёртка и тут же вцепилась в руку горничной, варежка с той слетела, и собака впилась клыками в хрупкую девичью ладонь. Аннушка взвыла и, побледнев, упала без чувств. Доктор, почти уже добежавший до сына, поскользнулся вдруг и покатился по снегу на спине, но тут же вскочил на ноги и продолжил путь. Однако за это время Лиззи успела оставить девичью руку и вновь схватить младенца, она яростно рвала зубами одеяло в клочья, рыча и брызжа слюной, вата летела во все стороны хлопьями. Иннокентий Прокопьевич схватил лопату и ударил собаку, раз, другой, но всё без толку. Из раны на голове у той брызнула кровь, но она, скуля, продолжала рвать и метать. Лента слетела и Митенька в вязаном костюмчике вывалился из него кубарем, и заголосил во всю мощь лёгких. Доктор бросил лопату и кинулся на Лиззи с голыми руками. Собака тут же вгрызлась ему в плечо. На крыльце раздался визг, это вышла ничего не подозревающая Дуняшка.

– Ружьё моё неси! Бегом! – заорал доктор.

И кормилица, спотыкаясь и путаясь в юбках, помчалась в дом.

Пробежав мимо ничего не понимающих хозяйки и кухарки, она кинулась в кабинет хозяина, сорвала висевшее на стене ружьё, и опрометью побежала обратно. За нею последовали испуганные женщины. Выбежав на двор, Дуняшка с разбегу перекинула ружьё хозяину, борющемуся с собакой. Руки его были искусаны до крови, дублёный тулуп изодран. Он поймал на лету оружие, зная, что оно всегда заряжено, дрожащими пальцами вскинул ружьё, прицелился и нажал на курок. Раздался грохот выстрела, дымок окутал людей. И через секунду все увидели, как Лиззи, завалившись на бок и запрокинув назад голову, хрипло взвыла, задрожала всем телом и, посмотрев на любимого хозяина верными глазами в последний раз, смолкла. Зрачки помутнели и погасли. Жизнь ушла из неё. Тем временем Агриппина Лаврентьевна, голося и причитая, подхватила Митеньку на руки и понесла в дом. Тот вопил так истошно, что, наверное, все соседи должны уже были собраться у их ворот в страхе. Пелагея Дмитриевна склонилась над Аннушкой, приводя её в чувство и растирая ей щёки пригоршней снега. Та застонала. Доктор же стоял, словно соляной столб и полными ужаса глазами смотрел на мёртвую Лиззи. Из глаз его ручьём текли слёзы. Наконец, отмерев и опомнившись, он помог поднять охающую Аннушку, из рваной раны которой капала на снег алая кровь, и подхватив её под мышки, понёс в дом вслед за женой с ребёнком. Дуняшка, вне себя от страха, громко икала и тряслась всем телом. Подойдя к Лиззи, она перекрестилась, закрыла рот ладошкой,