Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Да и молодчина Дарья, что в таку семью не пошла. Змеишши! Как есть змеишши!

Сказал и пошёл, и мужики за ём следом потянулись. А тётка Дуся так и осталась у ворот стоять, разинув рот. Уж когда мужики за углом улицы скрылись, отмерла, заверещала сорокой, посылая вслед оскорбителям проклятия и пожелания всяческих бед. За деревню вышли молча, разговоры прекратились, каждый о своём думал, над наказами бабки Прасковьи размышлял. Так и дошли до болотины. От моста одни сваи остались, торчали из воды чёрными обломанными зубами, от болотины смердило, как из гнилого рта. Стоялая вода, покрытая зелёной ряской, была тиха и безмолвна. По неровному, невысокому, но обрывистому берегу стеной стояли рогоз, камыши и ветлы. В зарослях осоки то ли вздыхал кто-то жалостливо, то ли поднимался со дна болотный газ – едва слышно хлюпало и охало. В камышовнике раздался всплеск, тихий – будто рыбка плеснула, или лягуха какая. А может то мавки купаются. Мужики выстроились в ряд у самой кромки трясины.

– Что думаете, мужики? – прокашлялся всё тот же Мишка, – Как искать станем? Я так думаю, цепью надо идтить, охватить берег, чтобы ни одной пяди не пропустить. Ежели поверху не найдём следов, спустимся вниз, к самой воде. Да и как знать, точно ли он тута, Прасковья тоже навскидку сказала. Лишь бы найти гада. Дальше справимся.

Остальные согласно загудели, кивая Мишке. Спустя несколько минут, выстроившись длинной шеренгой, люди принялись прочёсывать берег.

***

– Ох, бабушка, не могу я больше, – Стеша стояла на карачках, уронив голову на руки и уткнувшись в лавку.

Растрепавшиеся пряди рассыпались по плечам. Белая рубаха намокла и прилипла к спине, на груди и под мышками темнели пятна пота.

– А больше и не надо, ты отдохни, прикрой покамест глазоньки-то, а после ишшо поработаем. А как же – тяжело. Ить дитя на свет идёт. Велико дело свершается. А уж зато кака потом радость! А Антип-то твой плясать станет: сын родился!

Стеша повернула голову набок, слабо улыбнулась, представив супруга.

– Да, Антипушка ждёт-пождёт сына, уж кажной день, как с поля придёт, так только о том и все разговоры у него.

– Вот, а я об чём баю, – бабушка Прасковья ласково и умело собрала волосы Стеши в косу, обтёрла лицо смоченной в холодной воде тряпицей.

– Алёнка, – обратилась она к бабоньке, сидевшей на пороге баньки, – Ты давай покамест, пригляди, а я в избу сновача сбегаю, гляну, как там Дарья.

– Ей лучше, бабушка? – всполошилась Стеша, услышав имя подружки.

– Ить в таку минуту и то о подруге беспокоится, не забывает, – подумала старуха, а вслух ответила торопливо, – Лучше, лучше, кажись, ошиблася я, всё хорошо.

– М-м-м, – Стеша кивнула и снова уронила голову на руки.

– А ты не сиди, походи малость, благо место имеется, эва баня у вас кака, целы хоромы – хоть хоровод води.

И старуха выскочила за дверь, обеспокоенно бормоча:

– Господи Боже, святые угодники, смилуйтесь над нами, хошь бы Стеше родить благополучно да Дарье выправиться. Хошь бы мужики обавника нашли да изничтожили. Что деется, что деется, Пресвятая Богородица, не оставь нас. Анастасия Узорешительница, споможи нам.

Войдя в избу, Прасковья замерла. Что-то насторожило её. Небывалая тишина окутала дом. И только доносилось из комнаты, где лежала Дарья, какое-то мерзкое влажное хлюпанье и чавканье. Медленно ступая, словно пытаясь отсрочить лицезрение того, что там находилось и предчувствуя неминуемую и страшную беду, Прасковья ступала по половицам, стараясь не шуметь. Рука её скользнула в небольшую поясную сумку, висевшую поверх передника на худощавой талии, извлекла оттуда остро заточенный колышек, размером с полторы ладони.

– Видать пригодится, – подумала отстранённо, – Не сберегла я девку…

Пришла на ум рожающая Стеша.

– Ничаво, Златку позовут, та споможет. А я тут нужнее.

Старуха вошла в комнату и, хоть и ожидала увидеть то, что увидела, всё ж таки обмерла. Громадный жирный червь иссиня-чёрного, как дёготь, цвета, копошился на полу у кровати, покрывая своим складчатым, обрюзгшим телом лежавшую под ним девицу. Это была Зоя, оставленная приглядывать за Дарьей. Только никакой Дарьи тут не было. Видать, обавник успел уже сожрать её, а после принялся и за вторую, не успевшую убежать, а быть может кинувшуюся на защиту Дарьи девицу. Ноги и руки Зои безжизненно дёргались под тушей душееда, облизывавшего лицо девушки, тот то и дело присасывался отверстием на своей бесформенной морде к раскрытому рту несчастной.

– Жизнь из неё пьёт, проклятущий, – поняла Прасковья.

Ярость захлестнула её, слёзы брызнули из глаз – старая дура, не уберегла Дарью, двух девок разом сгубила, не досмотрела, обвёл её обавник, как зелёную глупышку, вокруг пальца, просочился таки в избу.

– Давно мне пора было на покой, выжила вовсе из ума, да и в теле силы нет вовсе, а я возомнила, что могу, вот и сгубила людей.

И такое зло на себя взяло старуху, что она, собрав все свои силы, кинулась с криком на душееда, тот, не ожидая подвоха, повернул к ней морду с отверстием рта, покрытого присосками по кругу, и щёлками злобных глаз, и в этот момент Прасковья с размаху всадила в разинутую пасть осиновый кол. Червь забился, запищал пронзительно и ужасающе, так, что Прасковья оглохла вмиг, но руки делали своё дело. Она схватила со стола склянку с крещенской водой, плеснула на сущь, брызги полетели во все стороны, и тот закорчился, извиваясь и хрипя, густой дым повалил от его тела. Он сполз с Зои, та была бледна, как смерть, и вряд ли была живою, от Дарьи и вовсе не осталось следа, и пополз в сторону старухи, яростно вереща и шипя. Прасковья попятилась было по инерции, но тут же воспряла и отважно шагнула навстречу гадёнышу.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать. – подумалось ей, – Девок не сберегла, так хоть может смертью своей оправдаю то, что натворила. До последнего буду биться.

– Я тебе не сдамся, проклятый, – зарычала она по-собачьи, оскалила всю свою дюжину зубов, что ещё оставались у неё во рту, и, схватив с изголовья постели икону, которую принёс Антип, пошла на червя.

Последнее, что мелькнуло перед взором – летящий на неё в прыжке бесформенный чёрный сгусток с разинутой пастью, и собственные дрожащие старческие руки, вытянутые вперёд и отважно сжимающие старинный образ святителя Николая на потемневшей от времени доске.

***

Шёл третий час поисков, мужики, изгвазданные в болотной тине и ряске, с мокрыми, прилипшими к лицу прядями, взмочаленные и уставшие, ходили желваками и стискивали зубы. Антип с тоской думал о жене, которую оставил он в родовых муках дома. Снова вспоминалась к чему-то маманя Стёпки с жёлтыми от злобы глазами и сам Стёпка, боязливо прячущийся за занавеской. Какая-то апатия и слабость навалились враз, когда берег вдруг озарился негромким шёпотом, передаваемым по цепочке:

– Логово!

Враз собравшись, Антип и остальные мужики поспешили на зов. Под нависшим кровлей берегом, в корнях раскидистой ветлы, прикрывавшей свешивающимися ветвями нору, затаился вход в логово зверя. Об этом говорили следы человеческих босых ног, что выходили из болотины, шли по направлению к норе, и вдруг обрывались, переходя в неглубокую траншею, покрытую засохшей чёрной слизью, похожей на ломкое тонкое стекло, расходящееся сеткой трещин.

– Из воды человеком выходит, – прошептал, указывая на следы Егор-лесоруб, – А опосля червём оборачивается, да в нору вползает. Гляньте, из самого болота приплывает, ни один человек там не проплывёт.

– Сеть доставайте, – зашептал Мишка и мужики растянули приготовленную заранее сеть, как велела им Прасковья.

Затем задымили факел, сдобренный маслом из лампады, и бросили в логово, ожидая, когда душеед выскочит наружу. Внутри затрещало, повалил дым, послышался стон.

– Как человек стонет.

– И голос, как у девки.

– А ну, поторопим ирода.

И мужики принялись кидать в логово палки и сучья, валяющиеся по берегу. Дым стал гуще. Внутри вскрикнули и смолкли тут же. Мишка, в нетерпении кинулся к логову, чтобы выгнать обавника наружу, как вдруг увидел вывалившуюся из норы девичью руку, всю в земле и тине. В изумлении воззрившись на неё, Мишка схватился за запястье и потянул. Вслед за кистью показалось плечо, а затем