Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

на стол, что смогла сготовить с утра на скорую руку, всё говорила да говорила, слова лились из её уст потоком. Она поделилась с супругом всеми своими переживаниями, рассказала всё, что сама знала.

– Дела-а-а, – протянул изумлённый Антип, а после, крепко задумавшись, вдруг потёр лоб и выпалил, – А ить я подобное ужо слыхал раньше!

– Как слыхал? Да от кого же? – так и подпрыгнула Стеша.

– Малой я был совсем, приехали к нам гости из Шишкина Яра, знаешь, поди-кось.

– Как не знать, недалече, чай, от нас.

– То ли сестра моей бабки это была, то ли кума какая, уж и не вспомню теперича, а вот историю-то я крепко на ум намотал. В тот вечер взрослые думали, что мы, детвора, уже спим на печи, да так оно и было. Братья мои уснули давно, а мне не спалось. Лежал на полатях, вошкался, жарко мне было, душно. Народу в избе много набралось: тятька да мамка, бабка с дедом, мы – ребятишки, да гости ишшо вот – муж, жена и их дочка. Та тоже уже спала на сундуке десятым сном. Так вот. Та кума и стала рассказывать. Мол, так и так, был у нас в селе случай. К молодой вдове повадился ходить мужичок. Та голову от него потеряла, крепко полюбила. Всем про него сказывала, мол, Устинушка у меня такой, Устинушка у меня сякой, краше всех, милее всех.

– Погоди, как ты его назвал? – похолодела Стеша.

– Устином его звали. Мужика того. Я почему запомнил, у меня друга также величали. Ну и вот…

Стеша слушала мужа и волосы у неё на голове вставали дыбом – это ж сколько лет чудищу этому, коли он ещё при Антиповой бабке к девкам хаживал?… А тот продолжал.

– А после и стали замечать, что вдова худеть да хиреть стала. Бабки старые смекнули, что дело неладно. Одна и сказывает, мол, не летавец ли к вдове повадился? Так и сяк караулили, никакого змея не увидали. Летавец-то ить в трубу печную огненным клубком по ночам влетает. А вдова вся иссохла уже. А сама при том радостная-я-я, слов нет. Хотя на ногах уже еле держится. Тогда-то одна из старух и вспомнила про душееда. Дескать, быват тако явленье, когда к девке или бабе привязывается эдака сущь. Питается он её живой силою, покуда всю не выпьет. А потом, как баба помрёт, исчезает. В логово своё уходит спать. Ежели баба покрепче окажется, так родит она дитя от этого душееда. Только на человека это дитё вовсе не похоже, его следует в болоте немедля утопить, иначе на всю деревню беда придёт. Не знаю уж, как они выследили, но узнали, что к вдове ходит душеед. Только поздно было. Дело к осени пошло. Тот уже сытый был, сильный. Всё лето из вдовы кровушку пил. Ушёл он от облавы. А у вдовы живот уже большенький. И аккурат под Рождество разродилась она уродцем – голова острая, кумполом, сам тощий, ручки-ножки тоненькие, когти вот эдаки, а как глаза жёлтые совиные открыл, да рот раззявил и завыл, так повитуха замертво упала, сердце не выдержало. Вдова младенца в охапку и держит, глядит на всех затравленно. К ней бабы и так, и эдак, мол, отдай уродца, не ребёнок это, сама погляди. Только та никого не слышит. Воет в голос, уродца к себе прижимает, шипит, как зверь на баб, а уродец верещит, как заяц в силке. И тогда народ, собравшийся у бани, в которой вдова рожала, решил сжечь её вместе с баней и тем, кого она народила. Заперли дверь и подожгли. Вот так…

– И что же? – бледными губами пролепетала Стеша.

– Ну, кума та закончила тем, что сгорела баня. Только вот диво. Когда стали пепелище разбирать – не нашли внутри ни вдовы, ни её уродца.

– Стало быть, они ушли как-то?

– Кто ж знает? Наверное, так.

Антип глянул на жену и спохватился, ударив себя по лбу:

– Дур-рак я, бабе на сносях такие кошмары рассказываю. Стешенька, прости дурачину! Забудь всё, выброси из головы!

– Нет уж, – прошептала та, – Всё хорошо, всё правильно, молодец, что припомнил…

Она пожевала губу и поднялась с лавки.

– Ты, Антип, ступай на поле. А я к бабе Паране пойду, – сказала Стеша громким голосом, – Расскажу ей, что ты мне поведал. Авось, к делу пригодится.

– Точно?

– Точно. Не переживай обо мне, я в порядке.

Антип вскоре ушёл, а Стеша поспешила в дом подруги.

Глава 7

Запыхавшаяся Стеша, промчавшись стремглав через полдеревни, топоча взбежала на крыльцо Дарьиной избы, придерживая опустившийся живот, тут только сообразила, что не стоило бы ей так шуметь и, переведя дух, тихонько открыла дверь и вошла внутрь. Пахло чем-то неприятным, как будто гнила картоха или стоял где-то скисший суп – остро и тошнотворно. Стеше почему-то стало страшно, хотя на дворе был день и приглушённый свет пробивался сквозь зашторенные окна внутрь. Взгляд женщины упал на красный угол, в котором стояли образа, украшенные вышитым рушником. В животе скрутило: все иконы покрылись чёрной копотью, а нарядный рушник истлел и серой рваной паутиной обрамлял полку. Ступая неслышно, Стеша прошла до маленькой спаленки за печью, заглянула внутрь. Дарья спала, укрытая одеялом по самую шею, лицо её – бледное, с заострившимся носом, похоже было на лицо покойницы и Стеша отвела взгляд и прикрыла глаза рукой, не в силах глядеть. Вчера, когда она уходила, Дарья казалась куда как румянее. Может быть, это просто свет лучины ночью придавал её коже мнимый румянец?

– Где же бабушка? – подумала Стеша и пошла по избе, не решаясь окликнуть Прасковью и потревожить спящую.

Старушки нигде не было, и Стеша вышла во двор. Баба Параня нашлась тут же, за углом избы, со стороны огорода.

– Бабушка! – Стеша поспешила к старушке, которая сосредоточенно мяла что-то в руках.

– Ау, милая? Пришла-сь? – откликнулась та.

– Ага. Как Дарья? Она мне что-то не глянулась нынче, ей хуже стало? – встревоженно спросила Стеша.

Прасковья молча посмотрела на женщину, вздохнула, отвела взгляд.

– Происходит что-то неладное, Стеша, прямо тебе скажу, не буду таить. Вчера я осмотрела Дарью, не спортил ли её душеед. Нет, цела девка. Однако же, рано я радовалась, по моим подсчётам должна была она нынче уже на ноги встать, оклематься опосля моих молитв, а оно вон что… Видала её?

– Видала.

– Вот. Эка она бледна немочь, а ведь вчерась уже румянец пошёл на щёчках.

– И я об том же подумала, да решила, что ночью мне при свете лучины привиделось.

Прасковья покачала головой.

– Нет, просто обавник хитёр оказался. Он ей не только волосы гребнем своим трёклятым чесал, а и ишшо кое-что сделал. Я утром всю девку перекрутила, дабы отыскать что с ней не так, отчего ей всё хуже деется. Ведь дело шло на поправку.

– И что же там, бабушка? – холодея нутром спросила Стеша.

– Да вот, – Прасковья разжала ладонь и показала то, что в ней было.

Стеша непонимающе уставилась на острый зубец, размером с палец, белого матового цвета.

– Что это? – ничего не понимая прошептала Стеша.

– Зубец от гребня евонного, которым он нашу девку чесал на свиданиях. Из костей какой-то рыбины сделан. Знаешь, где я это нашла? У Дарьи в волосах, обломился, видать, когда он ей прядь срезал.

– Как, срезал?…

– Да вот так, зубец этот острый, что лезвие. Он этим гребнем своим прядь волос ей и срезал, да с собой умыкнул, когда нас заприметил, сволочина хитромудрая! Чтобы, покуда к самой Дарье подобраться не сможет, силушку из неё продолжать сосать через волос её, упырина проклятый!

Прасковья сотрясла воздух кулачком, вся покраснев от гнева.

– Экой гадёныш. Я с утра стала Дарью-то осматривать, ну и нашла то место, ночью-то мы его не приметили, и немудрено, коса у девки густая – на затылке срезана добрая прядь, аж залысина светлеет. Вот сколь оттесал, – старушка