Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Окстись, Дарья! Какой жених? Это ж… это… Эй-ех, да не знаю я кто это, – она в отчаянии махнула рукой, – Чудовище он, вот кто!

– Пойди прочь, – Дарья подняла с земли и сжала в руке сучковатую палку.

Стеша попятилась:

– Дарья, не вздумай.

– Уходи, пока я тебя не прибила вот этой палкой. Я не погляжу, что ты дитя носишь! – прохрипела Дарья.

Глаза её сделались стеклянными, дурными, подёрнулись мутной пеленой, словно и не милая подруга стояла сейчас перед Стешей, а жуткая нежить.

– Дарьюшка, – заговорила вновь Стеша, но тут же охнула, осеклась.

Тяжёлый удар опустился на её бедро, будто хлыстом рассекли кожу, на сарафане показалась кровь, боль ослепила, в глазах потемнело, Стешка хватала ртом воздух и не могла очухаться. Не столько от боли, сколько от ужаса происходящего.

– В первый раз по ноге ударила, во второй куда придётся бить буду, – процедила сквозь зубы Дарья и голос её стал таким похожим на тот рокот, что издавал червь, что Стеша попятилась, отступая и прикрывая руками самое дорогое, что было у неё – живот, в котором находился младенец.

Отойдя на несколько шагов, она повернулась и бросилась бежать, насколько позволяло ей сделать это сейчас её чрево. Вот и огород закончился, вот и двор, изба, ворота. Стеша опрометью выскочила прочь и понеслась по улице к дому бабушки Прасковьи.

Глава 5

Запыхавшись и поддерживая руками огромный живот, Стеша вбежала в сенцы, прислонилась к стене, закрыла глаза. Под веками плавали кроваво-красные круги, земля уходила из-под ног, а младенец в животе притих так, что Стеша испугалась – не помер ли? Дверь из избы отворилась, в тёмные сенцы проник поток тусклого света – у старушки в руках горела свеча.

– Стеша, ты ли?

– Я, баба Параня, я, – насилу вымолвила женщина, – Ох, сейчас отдышусь, расскажу тебе всё. Беда, бабушка, что деется-то.

– Видела его?

– Видела, – Стеша сделала глубокий вдох и медленно выдохнув, ответила, – Дай напиться, бабушка, всё нутро пересохло, аж горит.

– Айда в избу.

Усадив Стешу за тот же стол, Прасковья подала ей воды в ковше, перед тем как подать, пошептала над ним. Сделав несколько глотков, Стеша почувствовала, что дышать стало легче, а сердце забилось ровнее.

– Ох, бабушка, некогда сидеть-то, бежим скорее! – она тут же вскочила на ноги, – Это страшилище уж, поди, сожрало нашу Дарьюшку там!

– Погоди, ты мне поначалу всё расскажи, что узнала, с плеча рубить в этом деле негоже. Тут с умом надо, иначе лишь хуже наделаем.

– Не человек это вовсе, бабушка! – воскликнула Стеша в нетерпении, лицо её пылало, щёки покрылись пятнами, – Сделала я всё, как ты велела и такое увидала, что чуть было и не родила там же от страха. Склонилась и вижу… То ли слизень, то ли червь с доброго мужика ростом возле Дарьи стоит, глазки у него махонькие, зато рот огромный, во всю рожу его, да и рожа-то непонятная. Вроде как тесто из кадки на стол шмякнули, да на него куда придётся приладили глаза и пасть ненастную. Весь-то он ходуном ходит, ворочается, ни рук, ни ног у него нет. А язык, что змея извивается, высунул он его на цельную сажень и тем помелом поганым и давай Дарью облизывать, ровно она петушок сахарный, те, что ребятишкам на ярмарках покупают. А та стоит и не шелохнётся, как завороженная. Да и что учудил-то – лап еловых спужался, из бани с криками вылетел, будто ошпаренный. А кады он сызнова-то в баню вертался, я дверь поленом крепким подпёрла и хотела Дарью к тебе тащить. А она ни в какую, упирается, на меня зверем глядит. И ведь что удумала? Палкой меня по боку ка-а-ак саданула, мол, неча мне указывать, сама разберусь и жениха мово не трожь.

Губы Стешки поползли и некрасиво скривились, она разрыдалась в голос, тыча себе пальцем в бедро.

– Вот, глянь, бабушка, уж до чего я спужалась, думала, робёночка мово она заденет, погубит.

– Не бойся, девка, ничо не сделатся младенцу, рану твою я после залечу. А сейчас идём к Дарьиной избе, по пути дорасскажешь, коли есть чаво сказать, не станем время терять. Что надо я уже узнала, – Прасковья во всё время Стешкиного рассказа не обронившая ни слова, лишь хмурив брови, сейчас поднялась с места и, перекинув через плечо, суму, махнула рукой, идём, дескать.

– Бабушка, а ты дойдёшь? Ить ты из избы сейчас почти не выходишь? – перестав плакать, спросила Стеша.

– Дойду, авось хватит сил. Подай-ка мне, девка, вон ту палку, что в углу стоит.

Стешка выполнила старухину просьбу, и они вышли из дома и зашагали торопливым шагом во тьме к Дарьиному двору. Прасковья шла на удивление споро, и Стеша дивилась тому, откуда у старухи взялась такая прыть, ведь ноги её давно были хворыми, она и со двора-то своего почти не выходила. Но сейчас женщина едва поспевала за нею. На бегу Стеша закончила своё повествование, тщательно припоминая, не упустила ли чего.

– Бабушка, да кто же это таков, хоть скажи? И что делать станем?

– Обавник это, Стеша.

– Кто?!

– Обавник, душеедом ещё его кличут. В наших краях я его давнёхонько не видывала. А вот завёлся, глядишь ты, поганец.

– Кто же он таков?

– Да как тебе сказать, девонька? Сущь чёрная, живёт в норах подземных, в местах сырых. Ты мне едва сказала, что Дарья-то его всё у реки встречает, дак я сразу про обавника смекнула, да проверить надо было, потому тебя и послала. Настоящую личину обавника ентого может только ведьма увидать али баба на сносях, как вот ты. Тому, кого обавник в жертву приглядел – красным молодцом глянется. А все остальные его и вовсе не видят.

– Почему он тогда по улице не ходил, а только через калитку?

– А начто ему в обход ходить, он где-то на берегу обитает. Да и силы покамест у него не те. Не зря он Дарью своим гребнем чешет, силу из волос её тянет, питается. А когда войдёт в мощь, так станет и через ворота и где хочет ходить. Только через волосы много он не возьмёт, главную силу берёт он через тело женское. По-простому говоря, баловаться с девицей начинает. А поскольку собой он зело пригож и на речи ласков, не зря ить обавником его кличут, то девки перед ним долго устоять не могут. Уж на что Дарья умница, и то в сети его попалась.

– Бабушка, а что, если он ужо снасильничал её, покуда я до тебя бегала? – испугалась Стеша, – Помрёт Дарья?

– Нет. С первого раза не помрёт, – покачала старуха головой, – Душеед покуда слаб, он станет ночь за ночью ходить, потихоньку жизнь из девки высасывать.

– А… а потом что? – дрожа от страха вопросила Стеша.

– Что, – вздохнула Прасковья, – Насытится, выпьет девку до дна, покуда та не иссохнет, что осенний лист, а после спать заляжет, сытый и довольный. Спит душеед в своём логове под корнями ли коряжьими, в болоте ли топком, в логу сыром, покуда сызнова не проголодается. А тогда снова пробудится и пойдёт по свету девку искать. Да девок-то он ищет красивых, здоровых, чтобы кровь с молоком. Хилые да болезные ему не сдались. Обавник-то и в женском обличье бывает, обавницей, стало быть, зовётся. Та на парней охотится. Очарует, заворожит, а после и сожрёт, выпотрошит.

Показалась впереди Дарьина изба. Окна были тёмными, ни единого огонька не проглядывало сквозь зашторенные плотно занавески.

– Ох, бабушка, страшно мне дюже, как бы не родить, – простонала Стеша, – Да и Антип меня уже обыскался, небось.

– Не родишь, милая, всему свой срок, не сегодня точно. Но скоро уже.

– Бабушка, – снова позвала Стеша, но чем ближе они подходили к воротам, тем больше голос её переходил на шёпот, – Сейчас-то что делать станем?

– Поглядим. Ты меня держись, далёко не отходи. А я скажу, что делать.

Таясь, они вошли во двор, огляделись. Таинственная и какая-то острая тишина стояла здесь, воздух был