Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

в таком случае хотя бы изучить получше этого прохиндея Устина с наружности, и всмотрелась сквозь переплетение ветвей в его силуэт. Фигура ладная, одет чисто, добротно, волосы светлые кудрями обрамляют лицо, и лицо такое гожее, красивое, даже чересчур красивое для человека. Стеша передёрнулась, что-то было в этом лице неестественное, неживое, будто с мёртвого кожу сняли да на живого натянули.

– И отчего мне такое чудится? – подумала женщина про себя, – Ведь парень-то хорош собой, неча и сказать. Может холёный он чересчур? Точно! Наши-то мужики такими не бывают. Они цельной день кто на помещика работает, кто на поле, кто в лесу трудятся – морда красная, зимой от ветра да снега, летом от солнца, осенью от дождей, бородища во какая, ручищи грубые. А этот… Дворянин что ль какой? Весь нежный, изящный, будто кукла какая. Аж неприятно в нутрях как-то… Да и ежели он знатный, тем паче – чаво ему от нашей Дарьи надобно?

Негодование так взбудоражило Стешку, что она еле удержалась, готовая уже сейчас схватить полено да отходить мерзавца-насмешника, дабы знал, что крестьянской люд не шелуха какая иль скотина без роду-племени, чтобы поступать с ним, как вздумается. Но вовремя опомнилась. Ежели он и правда из знатных, то беды не оберёшься, приедут царские в форме, всех мужиков за этого хлыща кнутами высекут, а чего доброго, и вовсе в тюрьму посадють. Нет, тут умнее надобно быть. Тем временем Устин воркуя что-то Дарье на ушко, что именно Стешка так и не могла разобрать, расплёл девице косу и, достав из-за пазухи гребень, принялся чесать ей волосы. Дарья сомлела тут же, немудрено, после цельного дня в трудах, а парень продолжал с довольным видом перебирать её пряди. Лицо его постепенно принимало всё более и более хищное выражение, он урчал утробно и громко, как сытый кот, пригревшийся на тёплой печи. Девушка же, напротив, становилась всё бледнее, будто жизнь уходила из неё с каждым новым движением гребня, маленький носик её заострился, глаза запали, как бывает у маленьких детей, когда они тяжко лихорадят, а щёки сделались бледными, как побелка, и Стеша поняла – что-то не то происходит, спасать надо Дарью. Она с силой пихнула край поленницы, схоронившись за оставшейся её частью, рискуя быть обнаруженной, но оно того стоило – грохот поленьев пробудил Дарью. Девушка встрепенулась, открыла глаза, произнесла вяло:

– Ой, Устинушка, я, кажись, снова сомлела, что это со мной? Раньше никогда со мной такого не бывало, а тут, ровно бабушка старая – едва глаза прикрыла, тут же и в сон провалилась.

Устин же побагровел лицом, стиснул зубы, но вмиг отошёл, опомнившись и сменив гнев на улыбку:

– Авл… гбргбрр… асстаа…

– Чёртов варвар! – плюнула в сердцах Стеша, – Ничего не разобрать, что плетёт.

Она так распереживалась, что и позабыла зачем пришла, а когда спохватилась и собралась сделать, как велела ей бабушка Прасковья, Устин уже скрылся, уводимый Дарьей в предбаннике.

– Ах, ты шут пёсий, – притопнула ножкой Стеша, – Да и я хороша, тетёха! Теперь вот стой да обжидай, покуда этот чёрт напарится да намоется, чтобы поглядеть на него.

Однако же ждать долго не пришлось. Минуло всего несколько минут, как в огород вылетел в чём мать родила, прикрыв срамное место рушником, Устин. Дарья, не успевшая ещё дойти до избы, обернулась на пол пути, замерев на тропке. Стеша ахнула в своём укрытии и попятилась от неожиданности.

– Устинушка, что ты, что ты? – кинулась к нему Дарья, прикрывая глаза ладошкой, чтобы не видеть мужской наготы.

– Знать, не спортил девку ишшо, не успел, коли стыдится его, – с облегчением выдохнула Стеша и, хлопнув себя по лбу, тут же повернулась спиной, склонилась, подхватив одной рукой живот, а второй упершись в землю, чтобы не упасть, глянула промеж ног на Устина, да чуть было и не закричала во весь голос.

Чёрный, смоляной червь высотой в человеческий рост извивался на тропке вместо парня, стоя на хвосте своём, а голова его в яростной злобе крутилась из стороны в сторону, изрыгая ругательства. Ни рук, ни ног не было у мерзкой сущи, а лишь студенистая, густая, как кисель, плоть, с узкой щелью рта и белёсыми маленькими глазками на морде, больше походившей на вздымающуюся в кадке бесформенную опару. Он грозовой тучей навис над подоспевшей к нему Дарьей, раскачиваясь туда-сюда, как маятник, в глотке его клокотало. Но что было самым поразительным – Стеша сейчас понимала о чём он говорит.

– Зачем ты в бане этих проклятущих иголок настелила? – голосил он, – Я все ноги исколол!

– К-каких ещё иголок, Устинушка? – Дарья всё такая же бледная, скомканная, будто выжатая простыня, не понимала о чём тот толкует.

– Знамо дело каких – еловых! Почто ты весь пол ими завалила? Поганое дерево! Ненавижу его! Ненавижу! Задыхаюсь я от него!

– Устинушка, Устин, я всё уберу мигом, ты не серчай только, – Дарья покорная, испуганная, как собачонка, ринулась опрометью в баню.

Червь остался на тропке, раскачиваясь и шипя, из пасти его вырывались проклятия и брань. Стеша поднялась, чтобы перевести дух. Сердце колотушкой стучало в висках – и от неудобной позы, и от ужаса, обуявшего её. Но оберег, повешенный ей на шею бабушкой Прасковьей, видимо, делал своё дело. Стеша, хотя и испугалась шибко, но чуяла контроль над собой, и осознавала, что червь не тронет её, не увидит. Но как же подруженька её? Над ней-то уж он простёр власть свою, сплёл свои коварные сети. Бедная Дарья! В чьи же лапы угодила она? Стеша-то наивная думала совсем об ином, а дело оказалось куда как хуже. Не человек вовсе этот Устин. А ведь бабушка Прасковья так и сказала ей напрямки, да только самонадеянная Стеша решила, что старушка чудит по древности лет, заговаривается.

– Господи милосердный, что ж деется-то тут? – вымолвила она и, выглянув украдкой, увидела, что на тропке вместо червя снова стоит Устин, прикрывающийся рушником, а Дарья уже выбегает вся запыхавшаяся и раскрасневшаяся из бани с полной охапкой еловых лап, от которых валил густой пар. Хвойный аромат долетел даже сюда, за поленницу, защекотал ноздри.

– Хороший какой, крепкий, и чего этому гаду не понравилось? – мысленно спросила Стеша, да тут же и пронзила её догадка, – Ведь нечистая сила ель шибко не любит! А ещё мёртвые! Недаром ведь, кады покойника хоронют, так дорогу от погоста до дома на обратном пути еловыми веточками забрасывают, а ещё порог в избе, откуда покойный был – дабы тот дорогу домой не нашёл. Ибо неча мёртвым по свету бродить, положено им в могиле своей спать до Страшного Суда.

– Вот оно, значит, как, – закивала Стеша и напоследок, склонившись, вновь глянула на червя. Тот уже не шипел, успокоился будто, и теперь кружил вокруг Дарьи, высунув длинный сморщенный язык, облизывая девушку со всех сторон, оставляя на её коже смрадную гниль, а та стояла, как в забытьи, прикрыв глаза и не сопротивляясь.

– Вот и славно, милая, – пропела сущь, – Теперь уж я пойду, попарюсь от души, а потом мы с тобою побаем, посидим вдвоём…

Дарья лишь кивнула молча, а червь тут же скользнул в предбанник. Дарья без сил опустилась на лавку у входа, похоже, что сейчас она и не собиралась уходить в дом, как до этого, ибо червь слизал с неё своим поганым языком последнюю искорку. Стеша поднялась, отдышалась, и, уже не скрываясь, вышла из-за поленницы и поспешила к Дарье.

– Стеша? – вяло удивилась та, захотела было встать, но пошатнулась и снова села на лавку, – Ты чего тут, Стеша?

– Дарья! Бежать надо! Видала я сейчас твоего Устина. Ведь не человек это вовсе!

– Да что ты мелешь такое, Стешенька? Ты что же это, следишь за мной, выходит?

– Сейчас же идём к бабушке Прасковье, а пока…

Стеша бросилась назад к поленнице, выбрала полено подлиннее и потолще, взвесила на руке – крепкое ли – и, вернувшись, подперла им дверь бани снаружи.

– Ты что делаешь? Уморить решила моего жениха?! – Дарья всё же поднялась на ноги