Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Э, стало быть, жених тебя бросил? Верно угадал.

Кивнула Дарья без слов.

– Что же он, слепой али дурачок какой?

– С чего это? – Дарья непонимающе уставилась на Устина.

– Да нешто есть кто-то в вашей деревне краше тебя, ягодка алая?

Дарья вспыхнула, ладошки из Устиновых рук выпростала.

– Есть, стало быть, коли милее себе нашёл, – только и ответила она, продолжив путь, – Вот и калитка уже моя.

Она придержала дверцу:

– Проходи.

Через весь сад прошли они по тропке до избы.

– Корзину-то на крыльце оставь, – сказала Дарья, – Спасибо тебе, Устин, за помощь. А откель же ты сам будешь? Я тебя доселе в наших краях и не видывала. И из соседних деревень к нам девчата с ребятами на гулянье хаживают, только не было тебя среди них. Я бы запомнила.

– Нешто такой приметный? – улыбнулся он ей ласково.

Дарья глаза опустила, плечиком пожала.

– Не знаю тебя. Не видала прежде, – снова повторила она, уклонившись от ответа.

– А хочешь ещё увидеть? – вдруг спросил Устин.

Ничего не сказала Дарья, на крылечко поднялась, корзину свою схватила и в дом пошла. А перед тем, как за дверью скрыться, обернулась на мгновение, взглянула на Устина, ресницами взмахнула и улыбнулась краешком губ. Согласная, стало быть, на встречу.

В тот день все мысли её только и заняты были, что новым знакомым. Множество вопросов вились в её головке, как стая мотыльков: откуда он, кто таков, как на реке оказался, правда ли она ему глянулась, и самый важный – придёт ли снова? И Устин пришёл. Недельки две минуло. Дарья в лес пошла, аккурат зазеленело всё кругом, травушка молодая вышла из землицы, пригретой солнцем ласковым, деревья выпустили клейкие зелёные листочки, издали лес казался покрытый невесомой зелёной дымкой, красота такая, что душу щемит. А запах какой в лесу в эту пору – не передать. Дарья по травы лечебные пошла, впрок на зиму запасти. Хоть и проснулась недавно земля-матушка, а уже дарами пользительными готова поделиться. Тут тебе и мать-и-мачеха, и заманиха, и толокнянка, и листочки брусничные, а ещё корни лопуха, девясила, папоротника да одуванчика. Щедро делится с людьми природа, вся лечебница у нас под ногами – собирай только, не ленись. Дарью ещё матушка научила, какую траву когда брать следует. Вот она и продолжала традицию. Себе готовила, да с деревенскими делилась, не жадничала. Бабёнкам-то не всегда время есть в лес сбегать, а она Дарья что, одна, сама по себе. Ходит Дарья по лесу, травы собирает, вдруг окликнул её голос знакомый.

– Дарьюшка, здравствуй, красавица!

Поднялась, обернулась резко – он! Устин!

– И тебе доброго денёчка, – ответила девушка ровно, а у самой сердечко того гляди наружу выпрыгнет, от волнения затрепетало, что пичужка.

– И опять ты с корзиной тяжёлой, давай подсоблю. Видать, для того я тебе и послан, – засмеялся Устин, и Дарья не удержалась, прыснула со смеху, хоть и старалась серьёзное лицо держать, а то, чего доброго, ещё решит, что она с ним заигрывает.

Они ходили по лесу, собирали травы да коренья, а потом проводил её Устин до самого крылечка, через ту же калитку, что в сад выходила. В избу она его не приглашала, у крыльца снова расстались. Только на прощание поцеловал её Устин, так сладко, так нежно, что голова закружилась. Стёпка тот так не умел целовать, сграбастает грубо в охапку, что медведь, с силой в губы вопьётся, а этот не таков – касается ласково, едва прильнёт, обнимает бережно, будто хрупкую бабочку в руках держит, а не девушку. А уж губы у него какие… Дарья и себя забыла. Еле заставила себя в дом уйти, а Устин и не просится в гости, стоит у крыльца.

– До встречи, Дарьюшка, – махнул рукой.

– До встречи, – прошептала девушка и заперла дверь.

С той поры стал Устин к ней ходить, и она никого больше окромя него не видела и видеть не желала, все мысли её занял он. Так и летичко пришло.

Глава 2

Поляны лесные покрылись цветами да травами лечебными, в овражках заалела земляника, за которой бегали деревенские ребятишки прямо с крынками, наберут по две горстки и домой, дома зальют молоком, надавят ложкой деревянной, да едят с аппетитом ароматное лакомство. Грибы тоже пошли – крепкие, добрые, тут тебе и маслята, и опята, и грузди, и лисички, знай не ленись, наклонись, поклонись каждому боровичку, да поклади в лукошко, засоли послеча, а зимой доставай из кадушки, да к исходящей паром картошечке на стол ставь, сдобри картоху маслицем сливочным, брось щепотушку укропца сушёного, лучок порежь кольцами – вот и обед готов. Летний день зиму кормит, щедра земля-матушка на дары. Доброму да трудолюбивому улыбается, сама подсобит во всяческой работе.

Вот и Дарья, что ни день, то в лесу, то в поле, то на лугу. Запасы делает. По четыре дня на неделе наймичкой у Григория Кузьмича трудится на огороде да по хозяйству, в остальные дни по своим делам бегает. Григорий Кузьмич был из своих же крестьян, жил крепким хозяйством, нанимал людей на подмогу – конюшни вычистить, двор прибрать, дрова поколоть, огород прополоть. Круглый год можно было у него подработку найти, платил честно, не обижал земляков. Словом «кулак», как таких называли, никто Григория Кузьмича ни разу не обозвал, вроде как обидное это слово, для перекупщиков придуманное. Не таков был Хозяин, как с уважением звали его люди. Он и без работы в помощи не отказывал, старым да сирым помогал, то дров пришлёт, то мучки, то хлеба подаст, да всё без гордости, во славу Божию. За то любил его народ. Хозяйство его перешло ему по наследству от родителей, и Григорий Кузьмич его берёг и приумножал.

День стоял жаркий, погодистый. Раскалённой плошкой опрокинулось над лесом красное солнце, палило, жарило лучами. Утки и гуси залезли в грязный илистый пруд за деревней, и так и сидели там, несмотря на ребятишек, боровшихся с ними за место в воде.

– На речку ступайте, лентяи, – говорил их строгий взгляд, – А тут наша водица.

Курицы, распластав крылья, зарылись в песок, там, где в тени изб и дворовых построек веяла зыбкая прохлада, и, закатив очи, тихо стонали, ожидая вечера, когда спадёт дневной зной и можно будет чуток освежиться в приносимом с полей ветерке. Псы, высунув языки, тяжело дышали, положив лохматые морды на лапы, и не гоняли кошек, которые тоже попрятались под крыльцо и бездельничали, развалившись на сеновалах. Управившись с прополкой к самой жаре, Дарья получила оплату от Хозяина, и отправилась домой. Думала прилечь, покуда самый солнцепёк стоит, но передумала, решила искупнуться. Через калитку в саду вышла на берег, прошла подальше, туда, где кусты ракитовые к самой воде клонятся, шатром укрывают от посторонних глаз. Скинула сарафанчик, рубаху, косу распустила, вошла в воду. Играют на волнах солнечные зайчики, слепят, а вода до того тёплая, ласковая, гладит по телу, что матушка родная приголубливает, по голове вроде как ладошкой водит, а в шёпоте волн голос слышится: «Доченька, милая моя». Хорошо…

Искупалась Дарья, на берег вышла, стала волосы отжимать, как вдруг голос её окликнул знакомый:

– Дарьюшка, душа моя, здравствуй!

Ох, метнулась девушка к сорочке, схватила её, принялась одевать, да впопыхах в рукавах запуталась, ткань к телу мокрому льнёт, лепится, ещё пуще закрутилась, как в коконе. Тут пальцы легли ей на спину, коснулись кожи, пробежали, едва касаясь по плечам, выправили скрученную ткань, потянули вниз, сорочка упала лёгким облаком, закрыв колени. А рука ей уже сарафан подаёт. Натянула Дарья поспешно сарафан, и застыла. Оборачиваться сил не хватает, стыд щёки жжёт. Ведь узнала по голосу, кто там. Глаза подняла – а Устин уж напротив стоит.

– Жарко нынче.

– Д-да, – только и вымолвила девушка, – Я у Григория Кузьмича работала на огороде, да вот решила скупнуться.

– Вечером дома ли будешь? —

Устин обошёл вокруг, взял её волосы в ладони, сарафан под ними промок.

– Давай я тебя причешу.