Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Слово великую силу имеет, завсегда думай чаво мелешь языком, – сказывал ещё его дед, – Словом можно и добро в зло оборотить, и наоборот.

Прокашлявшись от пыли, что повисла серым пологом в душном пространстве чердака, Иван сунул чучелко под мышку и спустился вниз. Прогулявшись по двору и заглянув во все его уголки, Иван покричал кота, но тот так и не отозвался на его призыв.

– Что ж делать-то? Где искать мохнатого? – почесав репу, подумал Иван, прикинул так и эдак, и решил, что придёт сюда ещё через пару дней, и посвятит поискам столько времени, сколько понадобится, – Ничего, всё равно покамест вёдро, не пропадёт зверь. А там и заберу его к себе.

С такими намерениями Иван вышел со двора, поклонился избе, поблагодарил её, и пошёл прочь.

На середине Васильева луга, он услыхал, как позади него шуршит трава, словно бы идёт кто-то. Кузнец пошёл медленнее, прислушиваясь, точно – не только его шаги слышны, кто-то ещё идёт позади. Резко обернувшись (мало ли каких ещё чудес можно ожидать в этих местах), кузнец с облегчением выдохнул. На тропке сидел большой чёрный котище и круглыми жёлтыми пятаками глядел вопросительно на Ивана, мол, ну и чего ты встал, давай, обнимай, тискай, радуйся, что я нашёлся! Иван и правда обрадовался коту, как родному. Подхватив мохнатого на руки, он обнял его так, что сам же испугался, не треснули ли у того косточки.

– Василёчек, до чего я счастлив тебя видеть, друг ты мой любезный! Да каков же ты красавец, хорош, упитан, настоящий охотник!

Кот снисходительно мыркнул, мол, любуйся, денег за то не просим. Пожмякав толстого красавца, расцеловав того промеж ушей и в пузо, Иван наконец успокоился, отпустил кота, поставив его на тропку и строго наказав:

– Ты ж гляди мне, никуда не сворачивай! Ко мне идём, у меня теперича жить станешь.

Кот кивнул.

– До чего умная скотина, – подивился Иван, и тут вдруг сник и потемнел лицом, – Зову животное, а куда? Ни кола, ни двора. Деньги, что были скоплены, потерял. Кузня сгорела. Баня старая и та не моя теперь, чёрту её обещал.

– А за этого, – Иван вытащил из подмышки соломенное чучелко и оглядел его, – Нешто кто даст больше двух копеек? Эй-ех… Да что теперь, чай не пропадём. Как-нибудь да выкарабкаемся. Главное, живы и почти здоровы. Кузню бы мне сладить, работу начать, жить-то надо, есть что-то. А то вон, живот уже от голода подвело. Кусок хлеба сам себя не заработает.

– Мр-р-р, мр-р-р, – будто успокаивая Ивана, кот затёрся об его ноги, запросился на руки.

– Что, и тебя тащить на руках? – склонился к нему парень.

– Мр-р-р, – вместо ответа, кот сам запрыгнул Ивану на грудь, повис тяжёлым кулём, вцепившись когтями в рубаху, и тому ничего не оставалось, как только подхватить мохнатого и понести его дальше в своих объятиях.

– Ишь, каков прохиндей, – думал Иван, а промеж тем тепло разливалось по всему его телу и какая-то безудержная, детская, наивная радость зарождалась внутри и заполняла всё его нутро.

– А кот-то непростой, лечебный, – усмехнулся Иван, и, затянув песню, широким размашистым шагом зашагал по Васильеву лугу в сторону родной деревни.

На другой день Иван, как и велела Маланья, сходил к тому купцу, куды она его посылала, с робостью, заикаясь и теряясь, показал ему чучелко, закутанное в тряпицу, ожидая, что вот-вот купец хлопнет кулаком об стол да велит спустить на шутника собак, а то и выпороть негодника за то, что вздумал шутки шутковать. Но к его изумлению, купец вдруг вскрикнул, обхватил свою голову, кинулся к Ивану, бережно взял из рук его чучелко и заплакал, баюкая того, как великое сокровище. Иван стоял молча, не зная, что и сказать. Купец казалось обезумел, он что-то бормотал, гладил чучелко, хлопал себя по ляшкам, смеялся радостно, придя же в себя, подбежал к чугунному ящику, стоящему в углу, отпер его ключом, что висел на шее, и достав оттуда увесистую кипу бумажных купюр, сунул их в полотняный мешочек, и протянул Ивану.

– Бери!

– Всё? – выдавил Иван, всё ещё боявшийся, что это какое-то недоразумение и его вот-вот погонят с собаками.

– И того, что даю мало, да у меня больше нет при себе. Всё бери! Ты даже не представляешь, какое благо ты мне сделал, – горячо ответил купец, и сунул в руки Ивана мешочек.

Поблагодарив купца, Иван поспешно вышел из его дома, и торопливо побежал прочь, боясь, как бы тот не догнал его, опомнившись, и не стал допытываться откель у кузнеца это чучелко и не приписал бы ему какого колдовства, как знать, что там Маланья наворотила с этой куклой. Но никакой погони не было и постепенно Иван с бега перешёл на шаг, а выйдя из города и отойдя на приличное расстояние и вовсе успокоился.

С этого дня жизнь Ивана пошла на лад. На полученные деньги он начал строительство дома, закупил всё необходимое и нанял рабочих из большого села. Подрядившаяся бригада работала хорошо и на совесть. На оплату их труда Иван не поскупился. Жил же он покуда в своей баньке. Чёрт не приходил, и кузнец уже начал беспокоиться за рыжего. Памятуя ведьмин наказ, Иван держал строгий пост, и каждое утро ездил на своей лошадке, которую он прикупил, в сельский храм на причастие. Раны на груди зажили. Настроение с каждым днём становилось всё лучше, мысли чище, а радость переполняла его такая, что и слов не подобрать. В один из вечеров, накупив подарков, он отправился к Лидушкиному дому. Думал, тятька ейный со двора его погонит, однако ж, тот встретил Ивана, как ему показалось озадаченно и смирно, глядел на него виновато, чесал голову, теребил свою бороду, улыбался, отводя глаза. А в конце-концов, отведя Ивана в сторонку после чаепития, сказал тихо:

– Ты вот что, Иван, зла на меня не держи, что хотел я Лидуху взамуж за другого отдать. Сам знаешь, кажному родителю хочется для своего дитяти лучшей жизни. Так я и думал, что Матвейка из семьи зажиточной, станет крепким хозяйством моя дочка жить, а любовь… Что любовь? Как-нибудь без неё проживёт. Грех мой. Знал я, что вы друг друга любите, да жадность мне глаза застила. На достаток чужой позарился. Да только, слава Богу, отвёл Он беду от меня дурака. Матвейка сам передумал на Лидухе жениться.

Иван чуть было не подпрыгнул, этой новости он ещё не слыхал. Целыми днями был занят молитвой, постом да строительством, и с Лидушкой не смел баять, к дому её не приближался. А тут вон оно что деется, оказывается. Когда же Лидушкин тятька поведал Ивану, как дело было, тот покатился со смеху, а тятька, ничего не понимая, смотрел, как Иван держится за живот и хохочет до слёз. А дело-то вот как было. Кулёк-то приворотный, который Иван в ту ночь закинул куда ни попадя, угодил в огород к вдове Аграфене, что жила вот уж лет пятнадцать одна. Муж её помер, а единственный сын давно женился и жил в другой деревне. Аграфена была сорока лет от роду, дородная, пышная, необъятная, говорила басом, имела усики над верхней губой и крепкое хозяйство, которое вела одна. Да видать устала бабонька, решив сызнова выйти взамуж. И приглянулся ей, вот диво, Матвейка-дурачок, да как-то неожиданно воспылала она к нему страстию, буквально в одну ночь. Проснулась поутру, пошла корову доить, да и поняла вдруг, что не сможет больше без Матвейки и дня прожить. Ну и что, что он младше её сына будет? Зато она баба мудрая, опытная, верная, гулять не станет, как эти молодые вертихвостки, деньги мужнины на наряды спускать, да и дом вести она сама умеет, лишь бы ненаглядный её Матвеюшка с нею рядом был, а больше ей от него ничего и не надо. С теми словами и пришла она к Матвеевым родителям. Те сначала чуть было в обморок