Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Нет гребня, – покачала девушка головой.

– Так я своим коли, – парень вынул из-за пазухи ладный деревянный гребешок с вензелем, и принялся причёсывать смолянистые чёрные пряди, – А ты вот сюда садись.

Он указал на большой камень, лежавший у самой воды. Дарья послушно села, камень был горячим, через подол ощущалось тепло, словно от жарко натопленной печи. Девушка блаженно прикрыла глаза, расслабилась, пальцы Устина перебирали волосы. Стыд потихоньку стал отпускать, вроде Устин ничего про сей казус не говорит, над нею не смеётся. Хороший он у неё, их парни на деревне вовсе не такие. А Устин и говорит по-особому, вроде тихо, негромко, а каждое слово слышишь, да так слышишь, что оно сразу же где-то глубоко в голове оседает, запоминается. А может это потому, что когда любишь, то твой человек для тебя самый милый, самый сердешный? Да нет же, Устин и правда ни на кого не похож. Под рубаху не лезет, дыша луковым запахом, шуточки сальные не отпускает, не гогочет, как полоумный, привлекая внимание, всё-то у него ладно да складно. Приходит вот только всегда по вечерам, в потёмках, вроде как таясь от людей. Уже два месяца они дружат, любятся, а ещё ни одна живая душа о них не знает. Хотя у Дарьи-то и родных никого, разве что подружка ближняя, Стешенька, да той сейчас не до глупостей, на сносях она, в сентябре должна народить наследничка своему мужу Антипу. Сынок у ей будет, так бабушка Прасковья говорит, а она никогда не ошибается. Ведунья она, хоть и отнекивается всегда, но в то же время приходящим за советом не отказывает. Только вот старенькая уже она стала, немощная. Далёко ходить не может, ноженьки болят. Потому и берёт у Дарьюшки разные коренья да цветенья, порой и нарочно просит её добыть именно эту траву, сказывает, где и когда взять её. Чаще на Купалову ночь, Илью-пророка да Егора вешнего. Многое Дарья сама знала, от матушки-травницы, многому и бабушка Прасковья её научила.

Одно только Дарье по сердцу нет-нет да кольнёт обидой – отчего Устин днём сроду не покажется, через ворота, как добрый человек не войдёт? Всё только через чёрную калитку бегает, в которую они в первой раз прошли, когда он ей корзину с бельём с реки нёс, так с той поры и ходит Устин той дорогой. Нешто стыдится людям показаться? Али с ней только тешится, а жениться и не думает? Да и то ещё, что не сказывает он ей, откель он будет. Ведь нет такого парня ни в их деревне, ни в ближних. Разве что из Большого села он, так оно далёко, на лошадке от зари до обеда ехать. Чего бы ему тут делать? Ведь по три раза на неделе в такой путь не наездишься. Но молчит Устин, только и ответит на её вопрос:

– Всему своё время, Дарьюшка, всё узнаешь, как срок придёт.

Какой срок и когда он придёт, Бог весть. В остальном же любо ей было с Устином, разговоры их ручейком звенели, не смолкая. Только в избу Устин не шёл, хотя Дарья звала его, особливо, когда вечер дождливый выдавался. Отказывался, говорил, мол, увидит кто из местных – станут про тебя всякое сказывать, имя твоё порочить, лучше тут, во дворе на завалинке посидим. Так и сидели. Надо сказать, Дарья, боясь самой себе признаться в том, ждала, что Устин вот-вот взамуж её позовёт, предложит стать его женой законной, венчанной, да тот таких речей не заводил покамест.

– Вот и косу я тебе заплёл, – голос Устина пробудил Дарью ото сна.

– Ой, никак задремала я, – откликнулась девушка, – Сомлела вовсе.

– Устала ты, работала много, отдохнуть тебе надобно. Истопи к вечеру баньку, а я к тебе приду, как сумерки лягут.

Пропавший, было, стыд, вспыхнул с новой силой – это на что же он намекает? Нешто на то самое, что между мужчиной и женщиной бывает? Да ведь они не женаты ещё, ишь каков! Но вместе с тем разлилось внизу живота незнакомое доселе ощущение, затрепетало, забилось бабочкой. Дарья смутилась, прогнала от себя срамные мысли.

– Хорошо, приходи, будет тебе баня.

Сама себя устыдила – ведь он и словом не обмолвился ни о чём дурном, может и правда хочет её проверить, какова она хозяйка, а она уж и придумала чёрт-те что. Ну, ничего, она перед ним в грязь лицом не упадёт, уж и трав ему душистых заварит для пару, и веничек дубовый самый лучший, самый крепкий выберет, и водицы с родника принесёт аккурат к самому пару – студёной, чистой, что губы обжигает, а зубы так и начинает ломить.

– Устин, откуда же ты, скажи мне? – не выдержала девушка, – Нешто к вечеру снова оборотиться успеешь? Али тут будешь поджидать, покуда стемнеет? А может ты из леса? А что, сказывают у нас, будто там староверы живут, на глаза людям стараются не попадаться, своей общиной обитают.

– Всему свой срок, – как всегда ответил парень.

Нахмурилась Дарья, губы поджала, поднялась и в гору зашагала.

– Вечером жди! – только и донёс ветер в след.

– Тоже мне, – проворчала девушка под нос, даже не оглянувшись.

Однако же долго серчать на Устина она не могла. Отошла быстро. Принялась воду в баню носить, травы готовить. На каменку соли щепотку бросила – для банника, дабы не серчал. Пол застелила берёзовыми веточками да еловыми лапами. Веник в ушат поклала. Припасла в предбанник два чистых рушника – утираться. Подожгла лучину, поднесла к топке, тут же занялись дрова, огонь жадно принялся лизать поленья, затрещали те, задымили, и девушка, прикрыв дверцу, вышла прочь…

Едва из огорода во двор ступила – глядь, а там Стешенька милая стоит. Дарья бросилась навстречу подруженьке.

– Ненаглядная моя! Здравствуй!

– Ух, тихо-тихо, – засмеялась та, прикрывая ладошкой живот, чмокнула Дарью в щёчку, обняла с любовью, – Осторожнее. Ой, я присяду, жарко-то как, мочи нет.

Стеша опустилась на лавку у хлева, обмахиваясь большим листом лопуха, по раскрасневшемуся лицу её стекали капли пота.

– Давненько ты ко мне не заглядывала, – подсела к ней Дарья.

– Да ты и сама меня позабыла вовсе, – утираясь подолом, ответила Стеша.

– Что ты, что ты, милая, ничего не позабыла. Да ведь ты теперь семейная, вот и первенца скоро родишь, чай, не до меня тебе. Мужу обед сготовь, в избе прибери, по хозяйству управься. Тяжело, поди.

– Не тяжелее, чем у мамки в дому, там тоже в три ноги бегала, – отмахнулась Стеша, – А когда с любовью да для себя, знаешь, как дело спорится?

– Да уж небось так и есть.

– Ничего, скоро и ты узнаешь, что такое замужем быть, ты у нас видная, ладная, что пирожочек, в девках не засидишься. А Стёпка…

– Да что Стёпка! – Дарья тряхнула косой, – Ну его кобыле под хвост, я уж о нём и думать забыла.

– Вот и правильно! – подхватила Стеша, – Тоже мне сокровище нашёлся. Ты в стократ лучшего достойна, чем этот олух. Ещё придёт твой час.

Она внимательно взглянула на подругу.

– Али уже пришёл? Чтой-то ты загадошна кака-то, Дашка.

– Брось, никакая не загадошна. Притомилась нынче. У Хозяина работала на огороде, картоху полола от вьюнка. Вот решила к вечеру баньку истопить.

Но Стеша глядела с подозрением.

– Точно-точно влюбилась. Вон и схуднула с лица.

– Да ить жара стоит эдака, есть-то неохота вовсе, только воду с квасом и хлебаю. Немудрёно схуднуть.

– Не-е-ет, ты мне не ври, подруженька. Вижу я в глазах твоих тот огонёк, что бывает только у тех, кто на сердце кого-то держит. А ну, сказывай, кто за тобой бегает? Я ж теперича на вечорках не бываю, ничегошеньки не знаю. Николаша? Шурка Ачинцев? Прохор Мыскин?

– Да ну тебя, Стеша, говорю тебе, нет никого.

– А! – та всплеснула руками по ляжкам, – Нешто вдовец Макар? Не ходи за него, он страшной, бородатый! И детей у йово четверо!

– Скажешь тоже, Макар, – прыснула Дарья.

– Говори-говори, я не отстану, покуда не выведаю. Вижу – влюбилась ты!

Дарья вздохнула.