Бог, человек и зло - Ян Красицкий

жизни только горизонт, определяющий существование данного человека, – горизонт, исчерпывающий смысл его жизни. Вторая не признает такой горизонт за последний и единственный, и, хотя “дурная”, или биологическая, присущая виду “бесконечность” не может создать ни одной бессмертной, не подвластной смерти жизни, тем не менее господство в мире смерти как “величайшего зла” предполагает и дает надежду на то, что каждое человеческое существо носит в себе “зародыш” “зерно” Вечной Жизни. Первое начало “зримо” торжествует в мире. Второе, казалось бы, не имеет власти над этим миром[1049].

Но означает ли видимый триумф первой позиции в этом мире, что Добро побеждено “Князем мира сего”, “съедено смертью без остатка”[1050], бессильно перед лицом наивысшего зла, то есть перед лицом смерти? И все ли дела и творения человеческие уничтожает смерть? Как соотносятся доводы “Князя мира сего” с “фактом” Воплощения и Воскресения Христа? И воистину ли “воплощенное” и “воскрешенное” в Христе Добро, над которым смерть “уже не властна” (“Смерть уже не имеет над ним власти” – говорится в Послании к Римлянам Апостола Павла (Рим 6:9), сильнее смерти?

3. “Христос воскрес!” – продолжение спора с Толстым

Ответ Соловьева на эти драматические вопросы, по сути, сводится к одному – к признанию “факта” Воскресения Христа, – в чем он решительно отличается от Толстого, который считал, что зло – это только последствие действий по принципу “отплаты злом на зло”, и не признавал метафизической природы зла. Соловьев полагал, что его позиция подтверждается самой действительностью и логикой “фактов”: если “факт” зла в мире является чем-то реальным и неоспоримым, то единственным ответом на него может быть столь же неоспоримый “факт” торжества над злом, а именно “истинное, совершившееся на самом деле воскресение Христа”[1051].

Воскресение Христа представляет собой исторический “факт”, но если оно останется только таким историческим фактом, если оно, как писал Соловьев в Духовных основах жизни, окажется для христиан только “историческим воспоминанием” оно не будет иметь никакого практического значения. Поэтому такая позиция, как, например, позиция Толстого, отрицающего “факт” Воскресения Христа, означает его невольное согласие на то, чтобы в мире господствовало зло, несмотря на все его программы искоренения социальных и нравственных источников зла, идущей снизу общественной педагогики, моральной миссии исправления мира, лечения его нравственных, общественных, политических и иных болезней и бед, и так далее. Более того, непризнание Толстым в его практической борьбе со злом существенных метафизических, онтологических источников зла, неумение распознать их сущность оборачивается не устранением этих источников, а утверждением господства зла.

Как писал Соловьев сначала в Оправдании Добра, а потом в Трех разговорах, постулированное Толстым “Царство Божие” не только превращается в этическую утопию, но просто заменяется “царством смерти” прикрытым “ненужным эвфемизмом”[1052]. А постулированный в моральном идеале “непротивления злу злом (насилием)” Толстого “мир” превращается в “мир вечной смерти” Сам “факт” смерти уничтожает в зародыше и обрекает на небытие еще прежде, чем он появится на свет, толстовский идеал “Царства Божия” Толстого, так же, впрочем, как он обрекает на уничтожение любую другую инициативу и систему “исправления мира”, в частности общественную моралистическую педагогику, независимую от официальных “учреждений”[1053]. Толстой, увлеченный и как бы загипнотизированный своим идеалом “Царства Божия внутри н ас ”, кажется, не способен увидеть и не хочет принять этот “факт”. Называя взгляды Толстого “моральным аморфизмом”, Соловьев выдвигает против такой позиции неопровержимый аргумент:

“Отрицая и игнорируя различные моральные учреждения, аморфизм забывает об одном, весьма важном, учреждении – о смерти. И только этот недосмотр дает его доктрине право на существование. Ведь если глашатаи морального аморфизма вспомнят о смерти, они будут вынуждены признать одно из двух: или с ликвидацией армий, судов и т. п. люди перестанут умирать, или истинный смысл жизни, который так трудно примирить с политическим царством, легко примирить с царством смерти[1054].

Не напрасно в качестве эпиграфа к Трем разговорам Соловьев выбрал максиму: Audiatur et altera pars. В Трех разговорах резкость полемики Соловьева, кажется, не имеет границ. Для высмеивания взглядов Толстого (“роль” которого в Трех разговорах исполняет персонаж, получивший титул “Князь”[1055]) философ не останавливается перед тем, чтобы процитировать более или менее завуалированным образом целые абзацы из произведений Толстого (прежде всего из романа Воскресение)[1056], и, как справедливо замечает Здзеховский, рассуждения и понятия Толстого доводит “до абсурда”[1057]. Так, Толстой (Князь) считает, что единственным источником зла, независимо от форм его проявления – общественных, политических, моральных, – является позиция платы злом за зло, а единственным ответом на господствующее в мире зло должен стать отказ от применения любого насилия, любой силы. Он формулирует таким образом свою позицию пассивного отношения к злу, терпения зла и действий во имя Добра согласно наказам совести и разума, что и делают, как ему кажется, испокон веков “истинные” верующие христиане.

Однако уже в самих предпосылках и исходных моментах этого положения заключается его очевидная слабость. Ведь если из рассуждений Толстого (Князя) сделать последовательные выводы, которые сами собой напрашиваются, то получится настоящий “абсурд”. Окажется, что из всего Добра, до сих пор сотворенного в мире, из всей деятельности людей, которые себя посвятили творению Добра, не следует абсолютно ничего, кроме торжества зла и смерти, и зло, которое якобы “не существует” так же, как смерть, которой якобы “нет” торжествуют в мире. Поэтому на вопрос о судьбах людей, посвятивших себя служению Добру, Соловьев (Господин Z) отвечает вопросом отнюдь не риторическим: “Все они, – обращается он в Трех разговорах к Князю, выражающему взгляды Толстого, – по Вашему мнению, в прошлом умерли, в современной жизни умирают, значит, никогда ничего, кроме смерти, не выходило, не выходит и нет надежды, что когда-нибудь выйдет. Что же это значит? Как-то странно: несуществующее зло всегда побеждает, а добро всегда превращается в ничто”[1058]. Вывод кажется неизбежным: факт смерти очевидным, явным, непосредственным и неопровержимым образом доказывает, что зло оказывается “сильнейшим” в мире. В чем же тогда искать источник и двигатель победы над злом? Словами своего представителя (EZ.) Соловьев отвечает:

“Истинная победа над злом [заключается] в действительном Воскресении. Только оно, повторяю, открывает настоящее Царство Божие, а без него это только царство смерти и греха и их отца – Сатаны. Воскресение, и не в переносном смысле, а фактически, – вот единственное свидетельство подлинного Бога”[1059].

Нельзя отрицать “факт” смерти, и покуда в мире царит смерть, в нем царит зло. Победа Добра над злом станет окончательным, эсхатологическим торжеством Жизни над смертью. Предвестником и