Бог, человек и зло - Ян Красицкий

программе борьбы со злом исходит из предпосылки исключительной феноменальности и пассивности зла, которому соответствуют такая же феноменальность и пассивность добра. Соловьев же в своих Трех разговорах на эмпирическом, историческом материале, а также на убедительных примерах из Евангелия доказывает, что зло во всяком случае имеет не только пассивный, но и активный, действенный характер. Если бы понимание Толстого (выразителем взглядов которого в Трех разговорах выступает Князь) отвечало сущности зла, то и предлагаемое им решение было бы приемлемым и правильным: зло пассивно и возникает, следовательно, тогда, когда мы на зло “отвечаем” злом. Если бы так было на самом деле, то и результат был бы очевидным: зло исчезнет из мира, если люди воздержатся от действий, которые, с человеческой точки зрения, аморальны, дурны, злы. Отсюда следовало бы, что зло не имеет собственной реальной силы. Однако на самом деле всё совершенно иначе: несмотря на то, что Христос разрывает круг зла и насилия и призывает к этому своих учеников, зло постоянно торжествует в мире. Поступок Христа как Спасителя и его Жертва не разрывают круг зла: это зло по-прежнему активно и господствует в мире. Представления Толстого Соловьев доводит до полного абсурда[1008].

Справедливо писал в этой связи Г. Флоровский, утверждавший, что позиция Толстого – это в сущности этический позитивизм[1009]. Сегодня мы сказали бы, что позиция Толстого в полной мере соответствует принципу, который в позитивистской философии определяется как “правило феноменализма”[1010]. Это правило требует, чтобы при описании действительности придерживаться только тех “данных”, которые выявляются и подтверждаются в феноменах, “явлениях” и не следует искать ничего такого, что скрывалось бы за ними. Аргументация же Соловьева направлена на то, чтобы доказать: невозможно выявить то, что задано, заключено в феноменах добра и зла, оставаясь только в рамках данных феноменов. Именно здесь видит он ошибочность и ограниченность взглядов Толстого, а также его непоследовательность, ибо уже сам факт интерпретации Толстым явлений добра и зла означает, что тот выходит за границы самих этих феноменов. Соловьев с самого начала, уже на исходных позициях, отбрасывает “правило феноменализма”, которое Толстой, напротив, поднимает до уровня исключительного, единственно правильного метода, дающего объяснение всему на свете. Именно потому, что добро и зло обладают ноуменальной силой, доказывает Соловьев в Трех разговорах, необходимо добавить к тем двум факторам (“причинам” добра и зла), на которых настаивает Князь как выразитель взглядов Толстого, называя их “разумом и совестью” еще “третий” фактор, а этим третьим фактором и будет ноуменальное, лежащее за границами нашего мира Добро.

Отсюда вытекает противопоставленное Соловьевым пацифистской толстовской идеологии “непротивления злу насилием” убеждение, что человеческое добро, чтобы победить, должно быть активным, действенным (это и есть “разум и совесть”), но также “вдохновенным”, “навеянным” (EZ. в Трех разговорах настаивает на “вдохновении добра”[1011]), следовательно, принадлежащим к сфере надприродного, сверхъестественного, метафизического Добра, которое и является по сути своей Богом. “Добрый” человек – не тот, кто руководствуется “разумом и совестью”, но тот, кем управляет Добро. Добрым является тот, кто сам “живет в Добре” и только тот, кто живет в Добре, в Боге, живет Его Жизнью, становится исполнителем Добра и воистину исполняет Божью Волю. Сами по себе “совесть и разум” (проповедуемые Толстым, а в Трех разговорах – Князем) могут вывести на ложный путь, и жертвой таких заблуждений как раз является сам Толстой, а также его последователи.

Поэтому борьба за окончательный смысл Добра продолжается до конца мира, и выявить ее направление может только эсхатологическое измерение. Только на эсхатологическом уровне эта борьба входит, говоря словами современного французского философа, в фазу “кризиса”[1012].

Основная ошибка Толстого в этой борьбе, считает Соловьев, происходит от того, что автор Исповеди из платоновской трансцендентальной триады: Добро, Истина и Красота – выделил и выбрал одно только Добро и, отрывая Добро от Истины и

Красоты, как бы “абсолютизировал” его и сделал чем-то иным, чем оно по сути является. Добро, говорит Соловьев, только тогда остается самим собой, когда выступает в единстве с Правдой и Красотой (как писал Норвид, “песня и деяние едины”). Добро, оторванное от Истины и Красоты, становится имитацией, “подделкой”, фальсификатом[1013]. Под маской, под видимостью такого Добра может скрываться абсолютно чуждое Добру содержание, и именно такое “поддельное добро” подлежит разоблачению в Трех разговорах. В этом произведении Соловьев показывает, что если Добро без Красоты “бессильно” ибо не обладает необходимой “силой” “мощью” (той присущей Красоте силой, о которой герой Достоевского говорил: “Красота спасет мир”), то Добро без Истины выглядит еще хуже: Добро за пределами Истины – это Добро, которое игнорирует человека как существо, способное к моральному выбору добра и зла. Таким образом понятое Добро, вне его связи с Истиной, может быть навязано со стороны, может стать предметом манипуляций, сделать человека безвольным орудием в руках внешних анонимных сил, действующих во имя так называемого добра, например добра “человечества” прогресса и т. п. Именно таким Добром, по мнению Соловьева, будет соблазнять людей Антихрист. Внешне, видимо, оно будет выглядеть как христианское, включать целый ряд гуманистических идей и ценностей, будь то лозунги и понятия “всеобщего мира” (“наступил всеобщий мир”), всеобщего “благоденствия”, решение “социально-экономической проблемы” “равенства” доступа к материальным благам, “общей европейской политики”, “мира” любой ценой[1014] и так далее. Такое оторванное от своей трансцендентной Силы “поддельное” добро действует на сознание как анастезия.

Это значит, что не каждое добро, вопреки утверждениям Толстого, является по сути своей “добрым”. А это в свою очередь подтверждает убеждение Соловьева, что, подобно тому как злейшим врагом Истины является не “чистый обман”, а “полуправда” так и самой большой опасностью для Добра является не его противоположность, некое “чистое зло”, которое, как и “чистый обман” может быть “привлекательным, а следовательно, и способным искушать, соблазнительным, только в аду, а не в человеческом мире”[1015] и потому не имеет смысла существования в этом мире, а его “подделки”, “фальсификаты”. И как выразился А. Бесансон, для Соловьева именно такое “фальсифицированное добро имеет привкус конца света”[1016]. Позиция Толстого – это “прельщение добром” (Н. Бердяев), даже такой ценой, как утрата его метафизической и онтологической идентичности, “отдание” Добра силам Зла. Как написал польский исследователь: “Когда зло остается злом – это еще не проблема. Проблема возникает тогда, когда добро перестает быть добром, становится фальсифицированным, растленным. И проблема усиливается, нарастает, когда то, что добром по сути не является, начинает восприниматься как добро”[1017].

9. Любовь, которая “сильнее смерти”