Бог, человек и зло - Ян Красицкий

согласно метафизическому учению Самозванца, является всего лишь его предшественником, эманацией[982], зато о себе самом Самозванец говорит: “Я прихожу последним, в конце истории, именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос – мой предтеча. Его призвание было – предварить и подготовить мое явление”[983]. Лишение Христа всего, что составляет его достояние, достигает своего апогея в метафизическом трактате Соловьева: самозванец присваивает себе даже имя, подтверждающее его единство с Богом Отцом: он утверждает Я ЕСМЬ (в Ветхом Завете: “Я есмь сущий”: Исх 3:14; в Новом Завете: "… сказали Ему: Кто же Ты? Иисус сказал им: от начала Сущий”: Ин 8:25, и параллельные места в других Евангелиях).

Если мы попытаемся выявить окончательный смысл разоблачения, совершаемого Соловьевым, то придем к твердому убеждению: Соловьев мог считать относительными, подлежащими изменениям любые другие составляющие элементы христианского вероучения, но единственное, что в христианстве не поддается никакой “замене”, никакой подмене, никакому преуменьшению значения, что должно остаться неприкасаемым, – это “Сам Христос”[984]. Именно “Сам Христос” остается “незаменимым”, или как сказал Иоанн Павел II, “неповторимым!”[985]: ни Сократ, ни Будда, ни Магомет его заменить не могут. Только Он, и никто другой, является единственным и “окончательным спасителем” Он является Мессией, хотя, как и говорит об этом Краткая повесть Соловьева, “в конце истории” многие объявятся, кто его именем будут говорить “Я есмь”

При всей относительности поднятых вопросов из Краткой повести Соловьева следует один несомненный вывод, определяющий критерий распознавания “самого Христа” В какафонии “голосов” которые смешиваются в речах Антихриста, можно различить “голоса” различных религиозных пророков, реформаторов, философов, но нет там единственного “голоса”: “голоса” молчания, или голоса “самого Христа”[986]. Между тем только этот “голос” мог бы принадлежать Христу среди шума и гама вселенского собора, созванного Антихристом, и проводимых им реформ. Этот “голос” (“Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего!” (Ин 18:37) услышал и узнал Достоевский в Легенде о Великом Инквизиторе, услышали и признали Отцы Церкви. Аналогия в молчании Христа в Легенде о Великом Инквизиторе и в Краткой повести Соловьева бросается в глаза[987]. Великий Инквизитор говорит, Христос молчит. Антихрист говорит, Христос молчит. В обоих случаях окончательным критерием распознания Христа является “Сам Христос”, а Он “молчит” но именно поэтому в “конце истории” его можно распознать, он остается узнаваемым. Игнатий Антиохийский сказал бы: “Кто расслышал голос Его, тот понял и Его молчание”

7. Эсхатон и другие (постмодернистский постскриптум)

В “конце истории” настойчиво звучит мысль о “конце” но совершенно ничего не говорится о Приходе. Создается впечатление, будто история не имеет своего Конца, своего определенного Завершения, а человеческая жизнь становится a rebours “вечной” жизнью, или Жизнью, “впавшей во время”[988]. Адом в жизни последних христиан становится, если можно так сказать вслед за Хайдеггером, “повседневность зла”, “протянувшаяся во времени” и поглощающая все вокруг, это хайдеггеровское “Себя / в Себе” (das Man)[989]. Ожидания первыми христианами Второго Пришествия и Нового начала, обновления творения (Се, творю все новое – “Откр” 21:5) сменились “заботой” о выживании, о “хлебе насущном”, о повседневном существовании. “Бессмертие” стало, позволим себе так сказать вслед за 3. Бауманом, “мгновенным, растворимым бессмертием”, служащим для немедленного употребления[990], эсхатоном – бесцельностью и бесплодностью истории. Время полностью и без остатка вытеснило благовремение (“От начала творения все остается так же” – 2 Петр 3:4). “Концом истории” стало отсутствие “конца”[991]. Адом стал Ад времени, а время стало Вечностью.

Есть в этом, однако, железная логика, ибо, как пишет современный теолог, “кто отказывается от веры в Царство Божие и в господство Бога, должен смириться с безжалостным господством времени, по-своему вечного и непреходящего, должен принять и провозгласить это господство”[992]. По сути, как характеризует эту позицию С. Киркегор, это – языческая позиция, и появиться она могла только в христианстве. “Христианское язычество, – пишет этот датский философ, – не является ни виноватым, ни невиновным, оно не различает того, что относится к дню сегодняшнему, к прошлому, к будущему, к вечности”[993]. Для “христианских язычников”, как говорит Экклезиаст, не существует ничего нового. Не является таковым и “Сам Христос”, напротив, “Он им абсолютно чужд, Он им ни на что не нужен и представляет для них только помеху”[994]. Их девизом являются слова Экклезиаста: “Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем” (Эккл 1:9). “Христианские язычники” пребывают в благоденствии и мире потребительского общества, но это “дурной, ложный мир”, где игнорируются различия “между добром и злом, между правдой и ложью”, тот мир, который Христос, принесший с собою “войну и меч”, пришел разрушить. Такой мир приобретается ценой отказа от “истины”, ибо “истина” так же как добро, прежде всего “разделяет”[995].

Когда сегодня, в эпоху подведения итогов и сведения счетов с модернизмом, во времена, которые Ф. Фукуяма назвал “концом истории” мы перечитываем Краткую повесть Соловьева, мы видим в ней не только пародию на его собственный теократический “проект”, но и пародию на все те нынешние философские “проекты”, которыми так щедро одарила нас “эпоха и модерна и постмодерна”[996] и которые, считая своей особой, исключительной миссией, так сказать, завершение истории тем или иным способом, предлагали ключ для того, чтобы её “замкнуть” К числу таких проектов относятся и кантовский проект “Вечного мира” (“Исполнилось обещанное! Наступил вечный всеобщий мир!”)[997]; и гегелевский проект “конца истории” как “гражданского общества”[998]; и представления Маркса об истории как о конце всякой философии, на смену которой должен прийти общественный “праксис”; и контовская идея Прогресса и Религии Человечества; и представленный Ф. Фукуямой “проект” “конца истории”[999], говоря уже о том пасквильном видении всеобщего озверения, за которым маячит призрак “последнего человека”[1000]. Этот человек предстает как некто, кто, по ироничному замечанию Ницше, “жмурится” похваляясь, что он “изобрел счастье”[1001]; как некто, кто, как в свою очередь напишет в своем пасквиле Соловьев, хочет не только есть и спать, но еще и жаждет развлечений[1002]. Это существо даже трудно назвать “человеком” в том значении данного слова, которое выработалось и укрепилось в европейском гуманизме. Именно оно, по мнению Ницше, будет “жить дольше всего”[1003], хотя трудно назвать это существование Жизнью.

В контексте разоблачений Соловьева-эсхатолога нас не должны удивлять слова, принадлежащие одному из “стражей” христианского depostium fidei – человека, который, отвечая на вопрос о смысле истории в контексте