Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Разоблачение Соловьева служит одной главной цели: в качестве самого сильного “искушения” и вызова эсхатологической эпохи оно указывает на необходимость узнать (и опасность не узнать) “истинного Христа” среди тех, кто придет и будет действовать под его именем, распознать истинного Мессию среди “лже-мессий” (в Евангелии об этом говорится: “Ибо восстанут лже-христы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных”. – Мф 24:24). Соловьев предупреждает, что при всем духовном богатстве исторического христианства, богатстве его религиозного культа, верности depositum fidei может оказаться так, что Христос будет даже не столько “сфальсифицированным”, сколько просто отсутствующим. Его просто не будет в христианстве как в религии. В той самой великолепной религии, какой является христианство, или “положительная религия”, Христос при приближении “конца света” может оказаться нераспознанным, неузнанным.

Следует ли эту сентенцию Соловьева понимать в том смысле, что под конец света Христос окажется просто изъятым, исключенным, изгнанным из истории и из самого христианства? Или в том смысле, что Он Сам в конце истории кенотическим образом, смиренно (см. Фил 2:5–8) откажется от своего Присутствия в мире и позволит устранить себя из истории христианства? Имеется ли в виду, что уничижение Христа во всяком случае не кончилось с историей Воплощения и Распятия, а продолжается “до скончания света” (ведь словами Иисуса Христа, обращенными к его ученикам: “Я с вами во все дни до скончания света”, завершается Евангелие. – Мф 28:20). Вместе с тем означает ли это, что дела религии и “самого Христа” могут не совпадать, расходиться между собой и даже развиваться в противоположных направлениях? Что Христос, как пишет Соловьев в Предисловии к своему апокрифу, “устарел, превзойден" или “что его вовсе не было, что это миф, выдуманный апостолом Павлом”[941]? Или Христос для христиан, так сказать, “Последнего Дня” – это уже только, говоря современным языком, “Христос истории”[942]? Только предмет научных исследований, споров эгзегетов, теологов и т. п.? Или он и ныне остается “Христом веры”? Что же важнее для сорока пяти миллионов катакомбных христиан, обладающих свободой и достойным финансированием со стороны Всеевропейского президента, – их религия и их Христос или же Христос как Таковой? Этот парадокс становится очевидным. Или можно поставить вопрос так: способны ли граждане более или менее демократических государств Соединенных Штатов Европы[943] распознать Христа как Такового?

Ситуация, которую описывает Соловьев, является предчувствием исполнения этого пророчества. При самом высоком расцвете религии, – что в Краткой повести представлено собственно заслугой и делом Антихриста! – Христа НЕТ: и слова “Его здесь нет” (Мф 28:6), сказанные Ангелом женам-мироносицам, которые пришли ко гробу Христа после его Воскресения из мертвых, становятся выражением действительно Отсутствия Христа к концу человеческой истории. И так же как пустота гроба свидетельствует о том, что “его здесь нет” свидетельствует о том же пустота вокруг Императора и его приближенных сановников, – пустота, которую никем и ничем заполнить нельзя.

Однако Император, стремясь к достижению своей цели, демонстрирует действительное знание человеческой природы, позволяющее избежать каких-либо дипломатических ошибок. К тому же он является блестящим теологом, великолепно ориентируется в религиозных проблемах, имеет отличное чувство современных болевых точек и слабостей христиан, и, хотя их осталось уже всего 45 миллионов, считается с ними и поддерживает их надежды и ожидания. Этому должны способствовать также, – на что справедливо обращает внимание Т. Шпидлик, – три обещания, которые он дает трем главным конфессиям апокалиптического христианства: католикам он обещает сохранить примат папства, православным – открыть в Константинополе огромный музей христианской археологии, а протестантам – развивать изучение Библии в Тюбингенском университете[944]. Этот шаг одновременно свидетельствует о его глубоком знании психологии верующих – представителей разных христианских конфессий: о глубокой привязанности католиков к идее “примата Папы” о традиционной приверженности православных христиан к литургии и церковному церемониалу (а также о том, насколько болезненной для них остается проблема “второго Рима” то есть “Константинополя”, пребывающего в руках магометан), о постоянно живой в протестантизме (этой “религии профессоров”, как выразился С. Булгаков[945]) идее “свободных исследований” Библии. Этому же, то есть по сути дела превращению Христа в “миф” причислению его к памятникам древности, должно служить объявленное Императором решение назначить “богатые средства всемирному музею христианской археологии, в славном нашем имперском городе Константинополе, с целью собирания, изучения и хранения всяких памятников церковной древности, преимущественно восточной”[946]. Такое обещание находит особенный благодарный отклик у людей, исповедующих традиционное православие, чья позиция – даже перед лицом Апокалипсиса – как бы застыла в византийском ритуализме.

Однако религиозная традиция не может стать, как написал, почти дословно повторяя слова из Краткой повести Соловьева в своем Православии С. Булгаков, “археологическим музеем” или “депозитом веры”[947]. Поэтому собственно уже не Император, а сам автор Краткой повести обращается к христианам “последних дней” с вопросом: КЕМ для них является Иисус Христос? Что для них Христос и его Воскресение – “миф”[948] или реальность? Является ли для них Христос уже всего лишь обыкновенным человеком, который разделил судьбу всех рожденных на земле людей, то есть человеком, который, как каждый смертный, родился, жил и умер? Или, как следует из Символа веры, это “распятый… при Понтийском Пилате, и страдавший, и погребенный” и “воскресший в третий день”? Он спрашивает об этом потому, что именно “факту” Воскресения из мертвых, составляющему “депозит Божественности” Христа, противоречит и противостоит во время своего духовного “преображения” грядущий Антихрист, религиозный самозванец, в котором кричит яростная ненависть: “Я, я, а не ОН! нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя… ”[949]

И можно ли, вообще, еще как-то распознать Христа в условиях “всемирно-объединяющей власти Антихриста”[950], в мире разбитых, сломанных смыслов и значений? Антихристу нужно только одно – устранить Самого Христа!

5. Философ и его “тень”

Рождение Антихриста у Соловьева напоминает то метаморфозу Антихриста-Ницше в Турине[951], то религиозное “самозванство” Толстого, то погружение в духовные тайны героев Достоевского. Но не только. Верно замечено, что в описании появления Антихриста можно заметить и некоторые былые черты самого Соловьева[952]. Все то, что можно назвать великим и высоким, всегда в высшей степени небезопасно, и лучше всего отдавал себе в этом отчет сам автор Трех разговоров, ставших его “завещанием”. Ничто так глубоко не раскрывает правды о самом Соловьеве, как то, что, создавая портрет грядущего Антихриста, он писал этот портрет с самого себя. Имел ли он при