Бог, человек и зло - Ян Красицкий

и метафизикой. И пришлось бы усомниться в представленной Соловьевым концепции моральной свободы – свободы исключительного выбора одного только Добра. Такая попытка несомненно поставила бы вопрос о том, как соотносится изложенная в Оправдании Добра концепция моральной свободы с таинством человеческой свободы, то есть с той сферой, которая связана и с тайной зла.

Соловьев построил свою этическую теорию полностью вне контекста “положительной религии” и “метафизики”, а это значит и вне контекста метафизики зла. В этом значении мы можем, обратившись к понятиям, представленным в известном произведении Канта на тему “радикального зла”, определить моральную концепцию Соловьева как попытку создания этики “в границах одного только разума”[862]. Измерение метафизического зла – зла, которое, говоря языком известного представителя герменевтики, “уже есть”[863], – сведено здесь до исключительно этического измерения; зло в его надэмпирическом, мифическом измерении оказалось здесь полностью рационализованным и “демифологизированным”. “Этическое представление о зле” если можно так сказать вслед за П. Рикёром, в моральной философии Соловьева абсолютно и полностью вытеснено “трагическими” представлениями[864].

Попытка, которую предпринял Соловьев, была в сущности одной из многих попыток теодицеи Нового времени, которую можно назвать “бонизацией зла”[865], и ценой этого стало не только устранение проблемы “радикального зла”[866], уход от этой проблемы, но и, образно говоря, попытка “отсечь голову” этой проблеме. Идеи тоже имеют свой фатум. Духовные и экзистенциальные переживания философа, начинающиеся с момента его второй поездки в Египет (1898), демонстрируют, что проблема метафизического зла, вытесненная за пределы философского, рационального дискурса в Оправдании Добра, обрушивается на него со всей своей “мощью”[867]. “Апологет Добра”[868] воочию, на собственном опыте убеждается в том, насколько поверхностной и близорукой была его перспектива рассмотрения зла. Как сказал по этому поводу современный теолог, “тайна зла – это не фиговый листок, прикрывающий нереальные фантазии и мифологические догадки: это удар такой силы, которая исключает нанесение несмертельного удара орудиями рационалистической гильотины”[869].

Раздел III

Апокалипсис и зло

1. Апокриф нашего времени

Образ зла, сопутствовавший философу во время его второй поездки в Египет[870], – насколько же он резко отличается от тех ранних софийных представлений и образов, являвшихся Соловьеву в его воображении и как бы охранявших его! Для понимания проблемы зла в эволюции Соловьева как мыслителя его “видения” позднего периода имеют фундаментальное значение. Именно с них начинается в его философском творчестве период, гораздо более существенный и значимый, чем период формирования метафизических основ его системы со всеми отвлеченными теософическим рассуждениями того времени. Три разговора (о мировой войне, прогрессе и конце истории) вместе с приложенной к ним Краткой повестью об Антихристе, которые являются наиболее ярким и непосредственным выражением мыслей философа позднего периода, исследователи называют “видением” (М. Здзеховский)[871], “эсхатологической угрозой” (Д. Кулаковская)[872], “риторикой и софистикой” (Т. Тычиньский)[873]. Л. Шестов писал, что “Триразговора – не рассуждение, а комментарий к Апокалипсису”[874]. Своеобразно понятым “апокалипсисом” назвал это эсхатологическое “завещание” философа А. Бесансон[875]. В подобном духе воспринимал его также В. Розанов в своем Апокалипсисе нашего времени[876].

Определение, данное Розановым, особенно важно для нашей интерпретации. Как парафразу к названию его статьи можно было бы предложить назвать Краткую повесть Соловьева “апокрифом нашего времени”, ибо это в той же мере “апокалипсис”, в какой и “апокриф” Уже с точки зрения теории формы и жанра[877] можно выявить немало характерных особенностей Краткой повести, свидетельствующих о ее принадлежности к жанру апокрифа, начиная от используемого способа “построения наратива”: появление фигуры рассказчика, слушателей, код, стиль и т. д. Неявным, неясным, скрытым (по-гречески апокрифов) является само ее происхождение и время возникновения (“несколько лет тому назад”[878]), и таким же неявным, “скрытым” остается ее собственное, существенное содержание. Правда, мы знаем, по словам господина Z (персонаж, представляющий в Трех разговорах взгляды самого Соловьева), что один его “товарищ по академии, потом постриженный в монахи, умирая, завещал” ему “свою рукопись, которой он очень дорожил”[879], знаем, что автор рукописи, прежде чем был пострижен в монахи, учился в Академии, был сыном русского попа (“из русских поповичей”), что он хранил свою рукопись с большой тщательностью, но “не хотел и не мог печатать ее” Однако г-н Z. не раскрывает ни имени, ни фамилии этого автора, ни точного времени создания его рукописи. Неизвестна причина, почему автор “не хотел и не мог” ее напечатать, как неизвестна и причина, по которой эта повесть теперь зачитывается, то есть публикуется.

Должны ли мы эту Краткую повесть Соловьева трактовать вполне серьезно, то есть как предостережение об Антихристе, “который скоро придет”, или исключительно как “шутку”, “розыгрыш”, “забавную проказу” (М. Здзеховский)? Является ли она предостережением об окончательном торжестве зла и скором конце света[880]? Или нам следует воспринимать ее с таким же юмором, как это сделал, например, В. Розанов, который во время публичного чтения Краткой повести “демонстративно свалился со стула”[881]? Или мы должны читать ее так, как этот самый Розанов (автор Апокалпсиса нашего времени) читал ее потом, в период революционной заварухи, когда он скрывался у приютивших его монахов Троице-Сергиевой лавры под Москвой[882]? А может быть, следует принять ее как одно из тех воззваний, призывающих к “бдительности” и к “обращению” в истинную веру которых в истории было много, так много, что Краткая повесть Соловьева вполне вписывается в одно из апокалиптических “клише”, давно обыгранных и часто эксплуатируемых, в связи с чем попытка найти в ней какое-либо особенное эсхатологическое послание выглядела бы явным преувеличением ее значения? Должны признать, что мы не знаем ответа на эти вопросы.

Зато с полной уверенностью мы можем сказать, что Три разговора (Под пальмами[883]) являются транспозицией духовного опыта Соловьева периода его второй поездки в Египет и вытекают из всей логики духовного и интеллектуального развития философа. Рискнем даже сказать, что рано или поздно Соловьев должен был написать такое произведение, и если он искал для своего откровения подходящую, адекватную “форму”[884], то можно считать, что форма апокалиптического апокрифа несомненно выбрана им сознательно. Ведь апокриф по своей природе является формой, занимающей пограничное место между разными жанрами. Апокриф в одно и то же время открывает и скрывает некую истину, а его глубинный смысл никогда не выражается буквально и не находится в распоряжении какой-либо одной герменевтики, не поддается однозначному истолкованию. Напротив, он