Бог, человек и зло - Ян Красицкий

соловьевскую концепцию Добра в религии и истории, стараясь выявить ее наиболее существенные и характерные черты, не вдаваясь в конкретные исторические отношения, не выделяя вклад отдельных субъектов – личностей, народов, государств, религий – в реализацию определенных аспектов всеобщего Добра. Мы не касались таких частных, специфических и весьма важных для моральной философии Соловьева проблем, как “национальный вопрос”, “уголовный вопрос” (проблема смертной казни), проблемы войны, проблемы отношений между нравственностью и правом, экономические и другие проблемы, которым посвящены вторая и третья части Оправдания Добра. Мы не ставили своей целью ни описание, ни полную реконструкцию нравственной философии Соловьева как таковой, ни анализ всех проблем, ее составляющих. Нашей целью была только попытка выявить связь между идеалом автономной этики Соловьева и проблемой зла.

В этом контексте представленные тексты Соловьева и проведенный нами анализ этих текстов позволяют утверждать, что постулат автономной этики, независимой от религии, по сути так и остался у Соловьева всего лишь постулатом, а метафизика и религия, выгнанные им, по выражению известной поговорки, “в дверь” возвращаются в его “автономную” этику “через окно” Не называя буквально Добро “Богом”, Соловьев по сути все время использует эти понятия как взаимозаменяемые, и никакие формальные уловки (С. 178 и далее) не могут скрыть этот факт. Его мышление в моральной сфере, обращающееся к проблемам нравственности, не является “автономным” независимым от религиозных и метафизических положений, и по сути, как сказал современный философ, целиком находится в парадигме “религиозного мышления”[828].

И если мы теперь сравним идеи, изложенные в Критике отвлеченных начал и в Оправдании Добра, то вынуждены будем согласиться с К. Мочульским, который писал, что трудно себе представить более решительное отречение от прежних заветных верований. Раньше Соловьев выводил понятие добра из понятия Бога, теперь понятие Бога он пытается вывести из понятия добра[829]. Тем не менее, вопреки намерениям философа, – заключает современный исследователь, – “Соловьев искал, однако, корни этики в религии”, или, скажем, “в метафизике”[830].

4. Автономия Добра и зло

В связи с выявленными здесь противоречиями моральной теории Соловьева возникают две основные и независимые друг от друга перспективы и возможности ее интерпретации[831]. Первая основана на убеждении, что задачу, которую поставил перед собой Соловьев, он все-таки решил, свое намерение, несмотря на те или иные отклонения, погрешности, все же, вопреки всему, осуществил; вторая исходит из абсолютно противоположного вывода и убеждения. Сторонником последней интерпретации прежде всего выступает Е. Трубецкой (его оценку труда Соловьева, посвященного моральной философии, А. Лосев назвал “сплошным погромом”[832]), а также другие исследователи, из которых наиболее известны В. Зеньковский, А. Введенский, К. Мочульский. Сторонником первой интерпретации был прежде всего С. Гессен, а также уже упомянутый А. Лосев. Наша точка зрения полностью совпадает со второй интерпретацией. Однако прежде чем мы ее обоснуем и объясним нашу позицию в данном споре и наш выбор, отдадим должное принципу, который исповедовал и чтил сам Соловьев: audiatur et altera pars.

Итак, если обратиться ко второй интерпретации, то, по мнению В. Зеньковского, который в этом отношении разделяет точку зрения Е. Трубецкого, “в Оправдании Добра обращает на себя внимание целый ряд парадоксов, которые плохо вяжутся со всей философской системой Соловьева, при этом надо заметить, что Соловьев вдруг становится здесь защитником идеи независимости этики от религии и от метафизики. В Критике Соловьев еще решительно боролся с идеей этической автономии: “Мы должны, – писал он, – отбросить тот взгляд, который отделяет моральную сферу, придает ей абсолютное значение, исключая всякую зависимость должного от сущего, этики от метафизики. Это [был, по мнению Соловьева] – “абстрактный морализм”. Но в Оправдании Добра, как пишет Зеньковский, Соловьев понимает дело иначе – здесь моральная сфера оказывается уже независимой от религии и метафизики. Создавая моральную философию, разум только развивает заложенную в нем с самого начала идею добра и поэтому не выходит за границы своей внутренней сферы. Говоря школьным языком, функция разума здесь имманентна. Этот неожиданный парадокс мысли Соловьева Зеньковскому, так же как и Трубецкому, кажется удивительным, тем более удивительным, что, как верно заметил кн. Е. Трубецкой, вся книга Соловьева по существу доказывает как раз зависимость этики от метафизики[833]. В итоге, считает Трубецкой, Соловьев достиг результата, прямо противоположного тому, каким было его намерение: решение проблемы морального долга полностью зависит (у Соловьева. – Я.К.) от решения проблемы бытия[834]. По мнению Трубецкого, здесь дело в скрытых положениях концепции Соловьева, ибо в философских рассуждениях невозможно идти против логики. Не помогла Соловьеву и его знаменитая словесная эквилибристика. Фиаско концепции Соловьева становится тем очевиднее, что чуть ли не на каждой странице Оправдания Добра выступает скрытая, завуалированная метафизика, а скрытая метафизика, замаскированная метафизика, как пишет Трубецкой, пугает больше, чем метафизика осознанная и явная. Невозможность полностью отойти в этике от метафизического мировоззрения приводит к тому, что в Оправдании Добра мы находим немало неосознанной метафизики[835].

Эти принципиальные изменения в философской системе Соловьева заметил также К. Мочульский. Он писал, что Соловьев постоянно путается в неразрешимых противоречиях, вместо реальных выводов делает формальные дедукции, и в результате он приходит к таким невероятным утверждениям: этика не зависит от теоретической философии, и вопрос о реальном существовании мира и людей для нее не важен; она не зависит от того или другого решения вопроса о свободе воли и проблемы зла. Как это ни звучит парадоксально, этическая система Соловьева строится вне понятий бытия, свободы и зла[836].

Для нас наиболее существенным являются именно эти последние слова в рассуждении Мочульского. Произведение Соловьева имплицитно содержит в себе момент “неосознанной метафизики” зла. Это подтверждает сам Соловьев в Заключении своей книги[837].

Нам кажется, что в этой проблеме не вполне отдает себе отчет С. Гессен. Несколько иначе смотрит на нее также А. Лосев. Так, С. Гессен полагает, что упреки Трубецкого в адрес моральной философии Соловьева свидетельствуют о том, что автор Смысла жизни не понял основной идеи Соловьева: целью Оправдания Добра было именно указание пути Добра как универсального, всеобщего пути для каждого человека, независимо от его мировоззрения, независимо от метафизического и религиозного контекста[838]. В Оправдании Добра, утверждает С. Гессен, главным образом под влиянием антиутопий Достоевского[839], Соловьев порвал с утопическими теориями, характерными для его философского творчества того периода, когда он занимался построением экуменической теократии[840], и показал независимость Добра от религии и идеологии. Любая утопия в сущности ведет к уничтожению Добра, приводит к тому,