Бог, человек и зло - Ян Красицкий

и пил”, а также благословил союз двух людей противоположного пола. Оценка брака, супружества у Соловьева выглядит крайне односторонней, философ как бы забывает о том, что этот институт поддерживается законом, правом, пользуется уважением в обществе, освящается религией и, наконец, получает оправдание и подтверждение в словах Христа, повелевшего супругам быть одной плотью[821].

Соловьев, пишет Трубецкой, превращает таким образом недостаток в достоинство, заставляет стыдиться того, чего стыдиться не надо, превращает здоровое в больное и ищет зла там, где его нет[822]. С этой позицией Трубецкого вполне согласуется мнение Б. Чичерина, который писал, что люди стыдятся не самого “факта” половых отношений, а лишь того, что эти отношения предстанут перед глазами других, посторонних людей, будут выставлены на публичное обозрение[823].

Свое критичное отношение к данному аспекту моральной философии Соловьева высказывает также современный польский исследователь Я. Прышмонт, который утверждает, что взгляды Соловьева в этой области отличаются “крайностью”; источник такой позиции философа он видит в платонизме и в “манихейском отвращении к сексуальной жизни”. Именно из этих (платоновской и манихейской) концепций вырастает суждение Соловьева: “Чувство стыда, будучи реальнейшим образом связано с фактами половой сферы […есть] выражение нормального неодобрения, сопровождает всякое нарушение нравственной нормы” (С. 164), из чего создается впечатление, будто стыд – это выражение осуждения каждого полового акта, в то время как “стыд не является выражением осуждения сексуальной жизни в целом, а только злоупотреблений и извращений в этой области”[824].

Стыд представляет основной принцип этики Соловьева и в определенном смысле также ее основную ошибку, которую можно назвать “натуралистическим генетизмом” Он определяет ограниченность этой этики, которую отмечал Е. Трубецкой, но не исчерпывает ее целиком, тем более что и сущность стыда Соловьев берет не только в природном, естественном измерении, но, подобно тому, как это делал позднее Иоанн Павел II, – в измерении “теологии тела”[825].

Завершая рассмотрение этой проблемы, мы должны поставить здесь принципиальный вопрос: удалось ли Соловьеву в первой части его трактата доказать независимость и автономность этики от религии и метафизики, как сформулирован основной тезис этого произведения?

Мнения в этом вопросе расходятся. Во всяком случае, Е. Трубецкой имел, как нам кажется, основания сказать, что в теории трех “первичных данных нравственности” выступает множество противоречий и положений, принятых априорно, ad hoc, не доказанных в буквальном смысле этого слова. Принятые философом за “первичные источники нравственности” категории, а именно стыд, жалость (сострадание) и набожность (благоговение), не являются в сущности “первичными” данными нравственности, не являются такими элементами, которые скрыты в самой человеческой природе: это метафизические предпосылки нравственного опыта. Не удалось ему убедительно обосновать и то положение, будто именно благодаря чувству стыда человек “возвышается” над природой, что это чувство ставит его над миром животных и отличает его от животного мира; что благодаря чувству сострадания он оказывается “равным” и солидарным с другими людьми, и, наконец, будто чувство благоговения само по себе непосредственно выявляет существование чего-то “высшего” (Бога, Божества, Абсолюта). Этих положений этика не объясняет, не доказывает и доказать не может[826].

3. Добро и зло в религии и в истории

Высшей целью исследования Соловьева была попытка вывести этику из идеи автономии Добра, независимой от религиозных и метафизических предпосылок. Этому автономному, абсолютному, “чистому Добру” (С. 22–23) Соловьев подчиняет всю полноту, всю целостность жизни во всех ее проявлениях, во всех ее сферах – общественной, политической, экономической и так далее. Он считает, что во всех этих сферах в ходе “исторического процесса” осуществляется абсолютное Добро, а Добро, исполнившееся, реализованное на Земле, – это и есть Царство Божье. В этом значении Добро является не только абсолютной моральной н о р м о й, но и реальной основой организации всей жизни. Поскольку Добро само по себе абсолютно, моральные принципы также имеют абсолютный, автономный характер. Эти принципы определяют нормы всей жизни и находят преломление в частных, отдельных принципах, которые в свою очередь регулируют и формируют жизнь индивидуума, жизнь семьи, народа, государства, всего общества.

Генезис нравственности, как мы уже отмечали, Соловьев выводит из чувства стыда. Стыд, хотя и связан с видовой сущностью человека, “выходит за пределы” биологического вида. Только ощутив стыд, “человек становится человеком в полном смысле” (С. 166). Видоизменение первичного чувства стыда порождает человеческую совесть. И так же как “стыд между людьми” вызывает чувство общности и межличностных связей, так “религиозный стыд” приводит к “страху Божьему” (“… страх Божий остается […] как “религиозный стыд” – С. 174). В итоге абсолютная основа Добра открывается как “стыд”, “совесть” и “страх Божий”

“Итак, – пишет Соловьев, – нравственное добро по самому существу своему есть способ действительного достижения настоящего блага, или блаженства, т. е. такого, которое может дать человеку устойчивое и окончательное удовлетворение. Благо (и блаженство) в этом смысле есть только другая сторона добра, или другая точка зрения на него, – между этими двумя понятиями такая же внутренняя связь и такая же невозможность противоречия, как между причиной и следствием, целью и средством и т. п.” (С. 178).

Проблема Добра тесно связана с проблемой смерти как “наивысшего зла” Триумф Добра – это победа над смертью. Смерть демонстрирует господство видового начала, с ее появлением разрушается целостность человеческой личности. Возвращение единства и целостности человека – это победа принципа жизни над принципом смерти, и в этом, в сущности, заключается победа Добра над “наивысшим”, “окончательным” злом, то есть над смертью. Триумф Добра – это замена череды следующих друг за другом поколений абсолютной ценностью индивидуума, или личности, в том значении, какое в окончательном виде наступит в Царстве Божием (С. 165, 172–174, 225–226). Именно к этому, то есть к победе над смертью, должна вести “истинная нравственность”. Поэтому, пишет Соловьев, ’’нравственность, не ведущая к действительному бессмертию и нетлению, не может, строго говоря, называться самозаконной, ибо она явно подчиняется чуждому закону материальной жизни” (С. 180).

Поэтому также Добро у Соловьева (иначе, чем у Канта) имеет не формальный, а вполне реальный характер и относится как к разряду долженствования (Sollen), так и к разряду существующего бытия (Sein). Добро в категории долженствования (того, что должно быть) представляет собой абсолютную норму поведения, но на этом его сущность во всяком случае не исчерпывается. Если бы добро было только такой нормой, принципом морального поведения, если бы оно было связано только с тем, как должно, надо поступать, и не существовало бы в реальной действительности, то это означало бы капитуляцию Добра перед “наибольшим злом” то есть перед смертью, означало бы