Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Добро, по убеждению Соловьева, автномно. Автономна также “моральная философия как наука” (С. 24). Этот взгляд имеет двойное обоснование: сверхъестественное, надприродное и природное, естественное. Ясно, что это уже совершенно иное суждение, иная позиция, чем та, какую занимал Соловьев в своей работе Критика отвлеченных начал, в которой он доказывал непосредственную “зависимость этики от метафизики” а также от “теоретической философии” и религии[815]. Хотя моральная философия, как подчеркивает Соловьев в Оправдании Добра, остается тесно связанной с теорией познания (теоретической философией) и религией[816], тем не менее взгляд на подчинение этики теоретической философии или “положительной религии” является слишком односторонним. Да, “зависимость” такого рода существует, однако, как пишет он далее, не настолько и не в такой форме, которая совершенно “лишала бы моральную сферу ее абсолютного содержания и независимого значения” (С. 26). Хотя представление о зависимости этики от положительной религии и метафизики является широко распространенным, говорит философ, однако аргументы, приводимые в защиту этого положения, не выдерживают критики. Соловьев подвергает их всестороннему анализу и оценке.

Первый из этих аргументов основан на том предположении, что человек обретает силу “творить добро” из “истинной религии” а если это на самом деле так, то отсюда следует, считает Соловьев, что “в истинной религии этика не имеет никакого значения” (С. 25–26). Но с этим выводом невозможно согласиться, ибо истинная религия, утверждает Соловьев, действительно дает людям, ее исповедующим, силу для сотворения добра, но это вовсе не значит, что такая сила появляется “только” на основе религии, является делом этой религии. Такому выводу противоречит учение самого великого “защитника веры”, апостола Павла, который писал: "… ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую” (Римл 2:14–15).

По сути, чтобы обрести силу для сотворения добра и обладать такой силой, необходимо уже иметь до этого хотя бы элементарное, первичное “понятие добра” иначе его совершение станет только механическим действием; ценность сделанного добра неправильно видеть в самом только акте его творения; столь же важным, как сам этот акт, является и тот способ, каким добро совершается. Бессознательное совершение добрых поступков не соответствует достоинству человека, а потому и не в полной мере относится к тому Добру, какое свойственно человеку Исполнение заветов Добра в полном значении этого слова связано с моральным сознанием, “а сознание добра возможно и помимо истинной религии, как показывает и повседневный, и исторический опыт”. Из этого Соловьев делает логический вывод, что сила творения Добра не исчерпывается “положительной религией”. Ведь и независимо от такой религии существуют люди, которые “сознают и творят добро” (С. 27–28). Это заставляет признать независимость этики от “положительной религии” (христианства).

К такому выводу должен привести и третий аргумент, согласно которому о ценности той или иной религии можно судить прежде всего на основе морального критерия. По сравнению с ним уже на втором и третьем месте стоят догматический критерий и эстетический критерий. Даже красота православной религии, открывающаяся в ее литургии, не является самоцелью, она служит лишь для выявления духовной истины этой религии. И не догматическая сторона на самом деле убеждает в ценности христианской религии, а нравственное содержание, нравственная ценность. Именно моральные добродетели людей, исповедующих христианскую религию, убеждают представителей других религий в ее истинности, а отнюдь не метафизическая сторона дела. На “превосходство нравственной стороны в нашей религии” (С. 29), пишет Соловьев, указывают моральные действия, поступки милосердия, именно они – а не “учение” христианской религии – были основным критерием ее достоверности и истинности.

Это подтверждают и факты из истории христианства, когда основным критерием при спорах с представителями других религий и конфессий был критерий нравственный. Так, католики ссылались на моральную силу папства, протестанты оказывались на самом высоком среди христиан этическом уровне, а апологеты православного Востока до сих пор в своей борьбе с западными христианами пользуются “оружием нравственных обвинений” (С. 30). Католиков обвиняли в гордыне и властолюбии, в преследовании еретиков и иноверцев. Протестантов, хоть и не так резко, осуждали за индивидуализм, упрекали в разрушении братского союза, в том, что они сломали церковную Традицию.

Если не входить в частности религиозных споров, то вывод, который напрашивается из этого анализа, можно сформулировать следующим образом: в ходе этих религиозных споров под сомнение ставилось все, кроме одного – самой моральной основы”. Все религии в той или иной мере обращаются к идее морального долга и абсолютной нравственной нормы, независимо от того, признается ли в этой религии, что действия человека никак не влияют на спасение его души (как в протестантизме), или, напротив, считаются ли эти действия не менее важными, чем сама вера (как у католиков)[817]. Высшей идеей и в том, и в другом случае остается идея Добра, нравственный принцип, по сути своей независимый от идейных и религиозных различий (C. 31)[818].

Автономии моральной философии, утверждает Соловьев, не противоречит косвенная зависимость этики от “теоретической философии” Эта проблема, которую принес с собой “критицизм” Канта, а именно вопрос, познаем ли мы действительность, с которой так или иначе связаны наши моральные действия, или же она остается непознанной, для нравственности не имеет по сути никакого значения. “Критицизм”, поднимая вопрос об адекватности познания предмета, не дает ни малейших оснований для сомнения в существовании независимого от решения проблем эпистемологии нравственного порядка[819].

Не имеет здесь значения и вопрос об объективной ценности нашего познания, о том, является ли мир, как говорил Шопенгауэр, только моим “представлением” или предметы познания – это реально существующие объекты (проблема немецкой идеалистической философии – Канта, Шопенгауэра, Гегеля, Якоби). Эти вопросы не могут пошатнуть незыблемость моральных заветов, ибо последние вообще не проистекают из опыта, они даны априори, имеют всеобщий и формальный характер, то есть природу, абсолютно независимую от данных вопросов.

Безусловно, этика, в представлении философа, косвенно связана с проблемами эпистемологии, включая и те проблемы, какие выдвинула критическая философия Канта[820], но для самой этики это не имеет непосредственного значения. Внешняя сторона моральных действий в точном значении этого слова, говорит Соловьев, формирует область права, а не сферу нравственности. Так, например, такое действие, как “убийство”, совершенно с разных точек зрения рассматривают криминалисты и моралисты. Для криминалиста решающее значение здесь имеет сам “факт” (С. 36) убийства, он не будет обращать внимание на внутренний мотив данного действия, в то время как