Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Называя средневековым миросозерцанием “исторический компромисс между христианством и язычеством”[774], Соловьев отмечает наличие этого “полухристианского, полуязыческого” явления не только в исторически уже пережитых, прошлых формах христианства, то есть в латинском Средневековье на Западе и в византийской теократии, но и в современной религиозной и общественной жизни. Сущность истинного христианства, говорит Соловьев, заключается в “превращении мирского царства в Царство Божие” (С. 381). Христианство, в отличие от восточных религий, является Богочеловеческой религией, которая предполагает активное сотрудничество, взаимодействие Бога и человека. Ученики Христа поняли Царство Божье “как внешний факт” (С. 382), и примером такого ошибочного понимания Царства Божьего был уже ход мыслей Петра, пытавшегося избавить своего Учителя от Мучений. Петр был за это сурово осужден, ибо Иисус сказал ему: “Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божье, но что человеческое” (Мф 16:23). Какое в этом заключается послание к христианам, к тем, кто взывает к имени Христа, и к тем, кто находится далеко от “стада” Христова, к “верующим” и к тем, кто далек от путей Церкви? Соловьев приходит к парадоксальному заключению, что “можно иметь самую ревностную, самую пламенную и самую православную веру и, однако же, не иметь Духа Божьего и уподобляться сатане” (С. 382), ибо “и бесы веруют и трепещут” (Там же), – цитирует Соловьев слова Священного Писания. Сила и пламенность такой “православной веры” не имеют ничего общего с “Духом Христовым” (Там же), духом жертвы и послушания. Непонимание, незнание этого “Духа Христова” обнаруживается уже в поведении его учеников, которые, например, как сообщает Евангелист Лука, за оказанное самарянами неуважение к Христу просили его, чтобы он позволил им сжечь самарянское селение: "… мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их” (Лк 9:51–54), и в формах исторического христианства. Именно это незнание “Духа Христова” было главной причиной того, что исторические формы христианства постоянно оставались “наполовину языческими” и такая позиция сохранялась и при Константине Великом, во времена, о которых можно говорить “как о золотом веке христианства” (С. 384), и также в средневековой теократии. “Средневековое миросозерцание” в этом смысле, соединявшее в себе внешние формы христианства с формами государственности и остававшееся чуждым “Духу Христову” было по сути языческим мировоззрением и в этом своем качестве требовало постоянных компромиссов и шло на такие компромиссы (“Тут-то и положена была первая основа того христианско-языческого компромисса, который определил собою средневековое миросозерцание и жизнь” – С. 385). Поэтому, вместо того чтобы преобразовывать мир, оно приспосабливалось к миру. Ради того, чтобы исторически уцелеть, продержаться, оно изменяло “духу” своего Спасителя. Выявлением такой позиции было, наряду с другими фактами, преследование евреев и иноверцев. Пока христианство не было государственной религией, оно сохраняло свой дух, но, когда языческий мир принял христианство, разгорелся фундаментальный спор о христианской идентичности. Христианство не преобразило внутренне языческий мир, но само поддалось его мышлению. Изменились только внешние формы, но все осталось по-старому, “жизнь оставалась по-прежнему языческой”: “мирское царство оставалось мирским, а Царство Божие, будучи не от мира сего”, оставалось “вне мира” (С. 386). Обряд и внешние формы считались более важными, нежели преобразование мира, а ведь “Христос, – пишет Соловьев, – приходил в мир не для того, конечно, чтобы обогатить мирскую жизнь несколькими новыми церемониями, а для того, чтобы спасти мир” (С. 386). Христос “преобразил” мир своей смертью и воскресением, поэтому исторической задачей христианства, о чем, видимо, забывают и прежние, и современные “наполовину христиане”, является не компромисс с миром, а его действенное преобразование, изменение[775].

В завершающей части своей лекции, обращаясь к притче “о двух сынах”, один из которых не хотел следовать Слову Отца, но подчинился его Воле, а другой охотно принял Слово Отца, но не выполнил его Волю (один сказал: пойду – и не пошел, другой сказал: не пойду – и пошел”), Соловьев обращает ее к “современным христианам”. Отсюда вытекает главный, принципиальный тезис данного реферата: Бог может действовать и действует в истории также и посредством “неверующих” людей.

“Если Дух Христов, – пишет философ, – может действовать через неверующего священнослужителя [совершающего литургию] в церковном таинстве, почему же он не может действовать в истории через неверующего деятеля [исполнителя Воли Христовой. – Я.К.], особенно когда верующие изгоняют его? Дух дышит, где хочет. Пусть даже враги служат ему” (С. 392).

Обращаясь к примеру двух учеников Христа – “верующего” Иуды и “неверующего” Фомы, – из которых первый, Иуда Искариот “словом и лобзанием приветствовал Христа”, а второй, Фома, “в лицо заявил ему [Христу] свое неверие” но “Иуда предал Христа” и “удавился” а “Фома остался Апостолом и умер за Христа” (Там же), Соловьев подчеркивает тем самым, что физическая близость к Христу еще не означает “пребывания в Его духе”. Верность Христу выражается в исполнении его Воли. Настоящих христиан и лжехристиан можно отличить друг от друга не по тому, насколько те и другие близки к Христу (находятся в дружеских отношениях с ним, оказываются в физической близости, подобно Иуде, “приветствуют” и “лобызают” Христа), верят в Христа, а по их делам. Мир делится не на верующих и неверующих, а на тех, кто действительно исполняет заветы Евангелия, следует им, и на тех, кто следует этим заветам только на словах. В современном мире заветы Евангелия нередко выполняют сторонники прогресса и демократии (“неверующие двигатели новейшего прогресса” – С. 392), в то время как “номинальные христиане” закоснели в своем спиритуализме и религиозном индивидуализме и делают немного или не делают ничего.

Из этой лекции видно, как далеко отошел здесь Соловьев от своей теократической концепции, в частности от идеи эволюционного “преображения” государства в Церковь. Границу между добром и злом невозможно провести в соответствии с институциональной границей, эта граница проходит через человеческие сердца, и Добру, чтобы действовать, не нужны никакие “штампы” – ни те, что фиксируют религиозную, ни те, что фиксируют государственную принадлежность человека. Единственным барьером для Добра является свободная воля человека, не желающего творить Добро, или, как писал Достоевский, “омертвение сердца”[776]. Соловьев начинает связывать свои надежды на возрождение мира с силами, находящимися вне христианской сообщности и вне официальной Церкви. Неудивительно поэтому, что в кругах последний доклад “Об упадке средневекового мировоззрения” был воспринят не только как провокация, но и как идейная измена.

Реакция на выступления Соловьева выражалась в крайних формах – от горячего энтузиазма в среде левой молодежи до резкого осуждения со стороны консервативных кругов[777]. Пожалуй, наиболее эмоционально отреагировал на этот доклад К. Леонтьев, который